Владимир Георгиевич Прасолов 
Чеченский этап

Вангол – 5

Владимир Прасолов
Чеченский этап. Вангол-5

© Прасолов В.Г., текст, 2021
© «Центрполиграф», 2021
© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2021

Предисловие

Северный ветер, во все времена года, или освежает, или пронизывает холодом до мозга костей. Он вообще не бывает расслабляюще-теплым, особенно здесь, в Сибири – крае земли, ничем не прикрытом от великого Ледовитого океана, распахнутом перед всеми его капризами, отдающем ему, как драгоценную дань, серебряные воды тысяч рек, и оттого самоочищающемся и живородящем. Суровый и чарующий своей первозданной красотой, он принимает только чистых душой и оставляет их в себе навсегда. Люди, волей или неволей попавшие в эти края, оставались в них надолго, а чаще насовсем, не в силах оторвать себя от энергии чистоты и простора, воли и безмятежного величия мира этой загадочной земли.
Так уж случилось в России, что в последнее столетие большая часть людей попадала в Сибирь не по своей воле. В возрасте двадцати лет, этапом политических заключенных, попал туда и Иван Голышев. Те двадцать лет – срок наказания, назначенного судом, – перечеркнули ему жизнь раз и навсегда. Ту жизнь, в которой он, комсомолец, бригадир, беззаветно веря в торжество идей социализма, ударной работой выполнял и перевыполнял трудовые нормы, выдавая на-гора десятки тонн черного золота. И в которой вдруг для него не стало места… Случай спас его от верной смерти – во время побега, в тайге, а может быть, правду говорят, что случайностей не бывает. Может быть, старый охотник Такдыган по велению Духов тайги нашел в лесу замерзавшего беглого зэка. Он вернул его уходившую с этого света душу и дал ему новое имя для новой жизни. То, что он смог расслышать из уст умиравшего, прошептавшего заиндевевшими губами: «иВАН ГОЛышев». Вангол так Вангол, согласился старик.
Орочены, немногочисленный эвенкийский род, в семью которого попал Иван Голышев, выходили его и приняли к себе как сына. Ошана, дочь Такдыгана, отдала ему в жены свою старшую дочь, Тингу. Старый охотник Такдыган передал ему свои знания и, в святом месте силы, посвятил в тайны Духов тайги. Иван принял новое имя – Вангол и новую жизнь, ощутил в себе ранее неведомые ему способности. Он как бы просто вспоминал их…
Шли годы, Вангол набирался сил и радовал Такдыгана своими успехами. Все было хорошо, и ничего не предвещало беды. Но тот, жестокий, мир уже вторгся в этот, таежный, и от него, даже в этой глухомани, укрыться не удалось. Ванголу пришлось выйти из тайги. Встреча с людьми – научной экспедицией из Иркутска – дала ему возможность воспользоваться документами одного из участников экспедиции – Игоря Сергеева. Студент был тяжело ранен и потерял память. Вангол, теперь уже под именем Игорь Сергеев, появляется в Иркутске. По направлению, подготовленному для Сергеева, Вангол едет учиться в Москву, в Высшую школу разведки РККА. Война для него началась в спецшколе Разведуправления, куда он попал в числе лучших выпускников разведшколы. В первые же дни войны с Германией, в составе разведгруппы «Ветер», он был заброшен в прифронтовую полосу для борьбы с диверсионными группами противника. Вот там и свела его судьба второй раз со Степаном Макушевым, капитаном НКВД, бывшем начальником того конвоя, из которого он когда-то совершил побег. С Владимиром Арефьевым, лейтенантом Московского уголовного розыска, родственником Макушева. Там же он выходит на след банды уголовника Остапа, убийцы его жены и человека, завладевшего секретным архивом лагерных сексотов. Огромное по информации досье представляло большой интерес как для уголовников и советских оперативников, так и для немецкой разведки.
Преследуя по пятам через всю страну банду Остапа, Вангол и его друзья попадают в Забайкалье, в места непроходимой тайги, болот и марей. Там, на скалистом берегу безвестной реки, в пещере, куда так стремился попасть Остап, чтобы завладеть хранящемся в ней со времен Гражданской войны золотом, происходит развязка. Остап и его подручные убиты. Архив «грешных душ», найденный при Остапе, уничтожен… Вангол и его друзья вышли на стойбище Ошаны, чтобы сообщить ей о гибели старого Такдыгана. И надо было выбираться из тайги. Шла война, здесь они выполнили свою задачу и понимали – их место там…
Возвращение из тайги оказалось непростым. Помогая раскрыть замыслы и обезвредить банду заключенных, пытавшихся совершить побег из эшелона, Вангол случайно спасает жизнь одному из них. Как оказалось, немецкому ученому, еще до начала войны участвовавшему в секретной экспедиции в нашем Заполярье. Эта экспедиция была организована и проведена, втайне от правительства СССР, немецкими спецслужбами из «Аненербе», так кратко называлось основанное в Германии в 1935 году «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков». С декабря 1941 года оно работало уже полностью под крылом СС. Гюнтер Миттель был немцем российского происхождения. Информация, полученная от него, оказалась настолько важной, что Вангол, приехав в Москву, через свое руководство добился встречи с Берией. После этой встречи, результаты которой произвели на генерального комиссара НКВД сильное впечатление, было организовано сверхсекретное подразделение, получившее название «Северный ветер».
Основной задачей этого подразделения госбезопасности было всяческое противодействие вражеской организации, работавшей под эгидой СС, – «Аненербе», в частности борьба с ее агентурой в СССР и в других уголках мира.
Вангол, пользуясь неограниченными полномочиями при формировании своего подразделения, взял в него уже воевавших в это время на фронте под Москвой капитана Макушева и лейтенанта Арефьева. Он смог освободить из-под стражи арестованных профессора Пучинского и его жену Нину. По его просьбе был разыскан среди призывников и направлен к нему в подразделение и бывший студент Пучинского Владимир Осокин. Все они составили основное ядро группы «Северный ветер» под руководством опытнейшего разведчика Ивана Ивановича Краскова. Командиром подразделения был назначен получивший внеочередное звание капитана Вангол. Так же в группу вошла Ольга, девушка, фотография которой, случайно оказавшись в руках Вангола, неожиданно определила его дальнейшую личную жизнь. Они, втайне от руководства, сыграли свадьбу перед самым началом секретных разведопераций. Группа была направлена на проверку сведений, полученных Ванголом от Гюнтера Миттеля. В тундре удалось обнаружить следы пребывания немцев. Это еще раз доказывало, что то, о чем говорил немецкий ученый, имело место в действительности. Ольга в скором времени решением руководства была внедрена в подразделение «Аненербе», занимающееся реализацией проекта «Источник жизни». Пауль Штольц, штандартенфюрер СС, мастерски завербованный Ванголом, практически добровольно стал работать на советскую разведку. Штольц, достойный представитель немецкого дворянства, понимал всю трагичность пути, на который вывел Германию ее фюрер. Обстоятельства сложились так, что он вместе с Ольгой, уже фрау Штольц, внезапно и тайно был направлен на работу по этому секретному проекту в Новую Швабию, землю, сокрытую подо льдами Антарктиды. Через какое-то время Ольге чудом удалось передать в Центр координаты немецкой базы на побережье континента. Вангол и его группа, потеряв в бою Владимира Осокина, вернулись из тылов противника и были направлены на поиск немецкой разведгруппы, работавшей по заданию «Аненербе» на Кольском полуострове. Этот поиск привел их в лабиринты древних пещер, побывав в которых Вангол в очередной раз убедился, что он совершенно ничего не знает о том, что же такое планета Земля. Там, в этих лабиринтах, он убедился, что обитателей Земли, причем разумных обитателей, значительно больше, чем ему казалось. Там, странным образом, он получил наказ от давно умершего старого Такдыгана и, уцелев в сложных условиях, вернулся на поверхность земли.
Между тем в енисейской тайге летчиком, сбившимся с курса, случайно была обнаружена староверская деревня, живущая по своему укладу с дореволюционных времен. Это было недопустимо. Как так! Идет война, мобилизация, а в тайге сами по себе живут люди? Они что, поголовно дезертиры? А куда смотрело все эти годы партийное и советское руководство?.. Для приведения староверов в соответствие с действительностью туда был направлен отряд НКВД под командованием бывшего начальника одного из лагерей старшего лейтенанта НКВД Сырохватова. Он выполнил свою задачу. Деревни не стало. Одним из случайно спасшихся был парнишка Кольша. Ему удалось скрыться с беглым зэком по кличке Пловец, бывшим разведчиком Сергеем Лемешевым, и они добрались до фронта. Лемешев погиб, подорвав себя и фашистов в одном из домов осажденного Сталинграда. Кольша попал в плен. Вместе с группой детей, пройдя отбор, он, как носитель признаков арийской расы, был отправлен на воспитание в особый приют, в Новую Швабию.
Сырохватов, занимаясь поисками беглых зэков и дизертиров, наткнулся в забайкальской тайге на стойбище Ошаны и вышел на Игоря Сергеева, который уже несколько лет там жил, смирившись после выздоровления со своей участью. Молодая жена помогла ему обрести счастье в этом новом для него мире. Для Сырохватова и его людей он был преступником – или беглый зэк, или дезертир. Сергеев при задержании был убит, а его дневник с записями о Ванголе попал к Сырохватову, который почуял, что напал на след шпиона, проникшего в ряды НКВД…
Агентурные данные советской разведки все больше свидетельствовали о том, что Германия ведет разработку какого-то очень опасного оружия. Это супероружие могло изменить ход войны, и это очень беспокоило советское командование. Но где ведутся эти работы, оставалось тайной. Получив от Ольги координаты немецкой базы в Антарктиде, сопоставив множество данных развединформации, руководство советской разведки приняло решение о направлении в эту точку разведывательно-диверсионного подразделения. Естественно, выбор пал на группу «Северный ветер» под командованием Вангола. Тем более что Краскову было известно о том, что Ольга стала женой Вангола. Это, по его мнению, было очень хорошей мотивацией для успеха группы. Задачей группы было – найти эту секретную базу немцев на ледовом континенте, понять ее назначение и, если это связано с созданием оружия, уничтожить любой ценой.
Поставленная задача группой Вангола, ценой неимоверных усилий и потерь, была выполнена. Две подводные лодки Северного флота, укомплектованные лучшими экипажами и группой Вангола, совершив переход до берегов Антарктиды, вышли к точке координат, переданных Ольгой. Благодаря мужеству и мастерству экипажей одной лодке удалось пройти ледовым тоннелем и доставить разведывательно-диверсионную группу на подледную территорию Новой Швабии. Там состоялась недолгая, но очень важная встреча Вангола со своей женой. Стремительно развивавшиеся события требовали незамедлительных действий. Вангол пожертвовал своей жизнью, но остановил вероятность применения гитлеровской Германией уже готового к использованию страшного оружия, опустошившего бы на несколько десятилетий поверхность земли от людей. Идея фюрера пересидеть это время в Новой Швабии, а затем чистокровной арийской расой заселить всю, уже свободную от «недочеловеков», землю не осуществилась. Практически все члены группы Вангола погибли или были заблокированы в огромных пространствах подледной Антарктиды. Вырваться оттуда и уцелеть удалось лишь нескольким морякам и Кольше, мальчишке из староверской деревни, уничтоженной органами НКВД в годы войны в Сибири. Кольша проделал тяжелый, долгий путь, прежде чем оказался на родине. В свои неполных восемнадцать лет он прошел суровую школу войны, побывал в очень далеких от его родной земли странах. Он защищал свою родину с оружием в руках, чтобы вернуться к той земле, в которой покоились его предки. Чтобы увидеть то небо, под которым прошло его детство, и ту реку, на которой он вырос…
Северный ветер поземкой заносит едва видные следы былого, навсегда хороня их в прошлом, очищая пространство для будущего, стремительно летящего вперед, неизвестного и манящего…

2015 год. Донецк. Окрестности

Пулеметная очередь разорвала плотную темноту южной ночи.
– Глянь, Вася, чего там?
Василий прильнул к окулярам прибора ночного видения, прошелся по ориентирам передовой линии.
– Пуляют от страха в белый свет, идиоты.
– Если б только в белый свет. Вчера слышал, миной девчонку накрыло, из школы шла…
– Надо командиру сказать, чтобы дядю Колю прислал, пусть минометчиков тех упакует.
– Чё за дядя Коля, я его не знаю?
– Пока ты домой ездил, пару раз приходил сюда дядя Коля. День, два побудет и уйдет.
– И чё?
– А ничё, стреляет как бог. Помнишь, снайпер нам досаждал, ты уехал, а мы за неделю троих похоронили, что на замену прибыли. Пацаны без опыта, так он их караулил, сука, и бил. Мы его никак не могли вычислить. Дядя Коля пришел, поспрошал, где, когда, покрутил свой ус, а на рассвете слышим – тресь, и он, красава, нарисовался. «Все, мужики, убрал я стрелка, этот больше беспокоить не будет», – сказал и, забрав свой вещмешок, ушел.
Через месяц он на соседнем участке армейских артиллеристов повыкосил. Били, пьяные, по жилым домам. Не насмерть стрелял. Он им руки калечил, чтоб после госпиталя на инвалидность, а не в строй. Короче, интересный мужик. Никто не знает, как он появился, откуда, сколь ему лет. Но оружие и экипировка у него лучшее, что я вообще видел.
– Чё, неразговорчивый?
– Вообще молчун, крепкий старик, весь белый как лунь. Я его в баньке видел случайно, на базе. Подошел поздороваться, он на меня глянул своими глазищами, признал и руку так пожал, будто каменная у него ладонь.
Очередная длинная с трассерами пулеметная очередь распорола темноту, на мгновение погасив звездное небо.
– Вась. Слышь, я тут по радио вчера слышал, певец Макаревич, знаешь такого?
– Это который «Новый поворот…», знаю, кто его не знает, а чё?
– А он за укров выступил, представляешь?
– Быть не может! Песни-то какие у него были… «Мы себе давали слово не сходить с пути прямого…»
– Скурвился он, погань, а пел красиво. Видно, бабло людей калечит похуже, чем железо.
Светало, на левом фланге раздался взрыв. Мина сработала.
– Посмотри, что там?
– Уже смотрю, эти идиоты на своих же минах рвутся. Кто их на фронт отправляет таких? Может, вдарить по ним для остраски?
– Что они делают?
– Собирались к нам в гости, да, видно, передумали, отползают…
– Ну и ладно, не будем светиться…

Годом раньше. Небольшое селение в Сибири

Лютые морозы, стоявшие почти весь январь, отступили, уступив место снегопадам и метелям. На улице было настолько бело, что при неярком еще солнышке, пробивавшемся сквозь облака, глаза все одно совсем открыть было нельзя. Щурились люди, красотищу такую оглядывая, отчего морщинки от глаз лучиками рассыпались, теряясь в седых висках нестриженых голов. Николай Егорович вышел на крыльцо своего дома. Его дом, поставленный над рекой, на крутом яру, был как сторожевая башня. Далеко и вниз, и вверх по течению просматривалась с этого крыльца река. Сейчас, покрытая метровым льдом, она была единственной дорогой, по которой можно попасть в это селение. Николай Егорович всматривался в даль. Он ждал, сегодня должны были собраться его дети – четыре сына и три дочери. Все уже взрослые, вставшие на ноги, с семьями, внуками и правнуками, которых Николай Егорович не то чтобы по именам запомнить, уже и посчитать-то толком не мог. Было раннее утро, свежевыпавший ночью снег стер признаки дорожной колеи на льду, бескрайняя снежная равнина была чиста и ничем не перечеркнута. Небо очищалось от облаков, обещая небольшое похолодание. На лед с края деревни вышла группа мужиков. Они, вытянувшись цепочкой вдоль берега по течению реки, быстро стали бурить лунки, кто-то раскладывал сети. Рыбаки, сейчас сети поставят, а к вечеру протрясут, и, глядишь, все село будет вечерять со свежей рыбкой на столе. Река богата на это живое серебро, чем и покорила когда-то таежную душу Николая Егоровича. Красотой берегов своих да рыбкой, из которой Варвара Петровна, жена его, просто чудеса готовила. Она, родив семерых ребятишек, стала еще краше. Она была счастливой женой и счастливой матерью, а это, несмотря ни на что, всегда делает женщину красивой. Варвара никогда не жалела, что вышла замуж именно за этого мужчину, одного-единственного на всю ее жизнь. А жизнь их не то чтобы не баловала, нет, она преподносила им такие испытания, о которых и вспоминать-то страшно. Они и не вспоминали. Многое забыли, но кое-что помнили всегда.
Зимой 1948 года они тайно уходили на севера, опасаясь преследования органов власти, которым, мягко говоря, не нравилось их желание жить по своему «уставу». Шли вчетвером: Николай Егорыч с женой Варварой и подростками еще Степаном и Еленой, ставшими им родными в силу обстоятельств, о которых в семье не вспоминали. У них были лошади, и на них везли все, что смогли взять из разоренной работниками НКВД деревни. Их не преследовали, но глубокая осень быстро переходила в зиму, а зима предстояла очень суровой. Самое плохое, что выпавший снег быстро скрыл землю и оставил коней без подножного корма. А овса и сена для них вообще не было. Еще немного, и кони просто пали бы от бескормицы. Спасла случайность.
В этот день похолодало, и они, после очень плохого ночлега, медленно, продираясь свозь таежные заросли, шли дальше. К полудню вышли к какой-то таежной дороге – разбитая до невозможности, но все-таки дорога. Остановились решать, как быть дальше. Сколько еще двигаться на север, было непонятно: река Дубчес, на берегах которой были староверские селения, несла свои воды где-то там, а если конкретно, то дороги туда никто из них не знал. Решили пока идти по этой дороге, она вела на северо-восток, возможно, встретится что-нибудь, где можно будет остановиться, переждать непогоду, отдохнуть.
К обеду они услышали в отдалении шум моторов. Остановились. Степка, с собакой по кличке Арчи, быстро сходил вперед и, вернувшись, сообщил:
– Там три грузовика на дороге, один развернуло поперек, ничего с ним сделать не могут. Ни взад, ни вперед, встали, там им не развернуться – узко и обрыв.
Николай со Степкой вместе пошли туда и вскоре увидели, как шоферы и их начальник пытаются тросами выправить застрявший грузовик. Но мокрый снег и подъем не давали возможности вытянуть его назад, а вперед, под уклон, вытягивать можно было, только объехав застрявший грузовик, что сделать невозможно. Когда Николай подошел, водители, забравшись в кабину одного грузовика, курили, согревая замерзшие от мокрого холодного железа руки. Их старший, как потом оказалось, нервно прохаживаясь туда-обратно около застрявшей машины, курил. Вероятно, он не знал, что уже и делать в такой ситуации.
Николай подошел ближе, и старший его наконец заметил. Он поднял на него взгляд, и Николай увидел чисто грузинское лицо начальника снабжения района Григория Ильича Симношвили.
– О! А это откуда вы такие? – удивленно спросил он.
– Из тайги, дядя, вижу, попали вы крепко, помощь не нужна? – ответил вопросом Николай.
Начальник посмотрел на молодого бородатого парня и подростка.
– А вы сможете помочь?
– А почему не помочь добрым людям, – ответил Николай.
Тем временем из кабины, увидев пришедших, вылезли шоферы и подошли к ним.
– У нас лошади есть, – сообщил Николай, – если вперед пройдем, то связкой, под гору, грузовик ваш они, думаю, легко развернут.
– Давай, дарагой! – только и сказал под одобрительные возгласы шоферов Симношвили.
Так и сделали. Через час грузовики уже стояли ровной колонной на дороге, готовые продолжить свой путь. А Григорий Ильич, увидев всю группу староверов, их поклажу на лошадях, усталые и настороженные лица, все понял и спросил у Николая:
– Можешь мне ничего не говорить, парень, чем я могу вам помочь?
– Лошадей кормить нечем, еще три-четыре дня – и они падут. На одной хвое и мхе больше не протянут, а овса нет. Забери у нас животину эту, жаль, ежели издохнут.
– А вы-то как? Далеко идти вам? Может, с нами в поселок, тут тридцать километров всего, и я вас пристрою, помогу, поверьте.
– Верю я вам, но не можем мы себя власти казать, никак не можем. Вера не позволяет, бежим мы от бесовщины подале. Лошадей заберите, они к нам в тайге прибились, и езжайте, а мы пойдем, может, зимовье какое найдем, перезимуем, нам это привычно. Припасов хватит.
– Есть, есть здесь недалеко старый скит, жили там ваши монахи, староверы, но уже лет пять, как его покинули, ушли, а скит-то цел, я по осени здесь рябчиков бил, набрел случайно. Там река изгиб делает…
Григорий Ильич тогда подробно рассказал Николаю, как пройти к тому скиту, даже подвез их на машинах до места, где от дороги ближе было до него добраться. Мало того, Симношвили, подумав, сказал, чтобы они на лошадях добрались до скита, разгрузились, а уже потом привели их к дороге, он дождется. До позднего вечера добирались до скита, разгрузили поклажу, и к утру Николай и Степка привели лошадей к дороге. Симношвили ждал.
– Так, мужики, мы этих лошадей у поселка на дороге нашли, откуда они туда вышли, знать не знаем, и людей этих мы тоже не видели, ясно? – сказал он своим шоферам.
– Ясно, Ильич, ты же знаешь, среди нас стукачей нет, – ответил один из них.
– Знаю, так не ляпните где случайно.
– Заметано, начальник, даже не думай, – услышал он ответ.
Два года жил Николай со своими людьми в староверческом скиту. Единственный человек из покинутого ими мира, Симношвили, иногда заглядывал к ним, привозил самое необходимое. Особенно когда Варвара принесла первенца. В благодарность за дружбу и помощь, его и назвали Григорием в честь Григория Ильича, по сути спасшего их той жестокой зимой. Буквально на следующий день после прихода в скит ударили морозы, к которым они в походных условиях не были готовы. Николай со Степкой быстро освоились в новом месте, уже первой зимой добыли почти полсотни соболей. Григорий Ильич помог с их продажей, привез два хороших ружья и припасы к ним. Он же предупредил через год о том, что весной на эту речку, где стоит скит, придут геологоразведчики и, скорее всего, здесь начнется добыча золота. А это означало, что надо уходить. Но к тому времени Николай уже знал, куда нужно идти; более того, они со Степаном предварительно сходили в селение и договорились со старостой о своем приезде. С тех пор они потеряли связь с Григорием Ильичом Симношвили, но всегда помнили этого веселого, жизнерадостного грузина, чье имя носил такой же веселый мальчишка, их старший сын.
Сейчас Николай вглядывался в заснеженную даль реки, ожидая его приезда. Григорий, единственный из сыновей, жил в миру, он остался после срочной службы на сверхрочную, а потом поступил в военное училище и стал офицером десантных войск. Отец не осуждал сына за сделанный выбор. Григорий никогда не забывал о родителях и семье, куда бы ни забрасывала его военная служба, всегда писал письма и по возможности приезжал. Он был женат, причем жену, Аксинью, взял из староверческой семьи. Сватать пришлось долго, не хотели отдавать родители дочь за офицера, но, как говорят, – не мытьем, так катаньем! Трижды Николай ездил с Григорием в то село, но все-таки высватал невестку. Свадьбу праздновали неделю. Теперь четверо внуков взрослых, деда своего до беспамятства любят, двое уже женаты и правнуков растят. Каждое лето кто-то из детей или внуков гостит в доме Николая, а то и за раз понаедут. Весело и хорошо тогда было на душе Николая, продолжил он свой род, не пресек, значит, правильно тогда поступил. Трудными были для него те жестокие решения, но верными…
А вот и появились ходовые огни машины в рассветном тумане над рекой. Это Григорий на своем вездеходе японском торит дорогу, засыпанную за ночь снегом. Ох, лихо летит!
– Варенька, поставь самовар, Гриша едет, – сказал он, заглянув в дом.
Через полчаса во двор, через открытые отцом ворота, въехал джип, из которого вылез крепкий, очень похожий на своего отца мужчина.
– Здравствуйте, родители дорогие! – низко поклонился он отцу с матерью.
– Здравствуй, сын! – ответил Николай, крепко обняв его.
Из машины вышли Аксинья и двое парней.
– Так, Аксиньюшка, здравствуй! – обнял ее Николай. – А это кто будет?
– Так это правнуки ваши, отец, Алексей и Владимир, Петра нашего сыновья. Вот привез их вам показать, а им родину своих предков посмотреть. Они еще у вас не были, Петр-то уж больно далеко, аж на Дальнем Востоке, служит.
– Хорошо, что приехали, проходите в дом, там стол накрыт, проходите… – сказал Николай, рассматривая своих правнуков.
– Сейчас, отец, они мне помогут машину разгрузить, мы тут тебе много чего привезли…
В числе прочего имущества, в основном рыболовно-охотничьего, Григорий привез спутниковую антенну и телевизор. Дизель-генератор, имеющийся в хозяйстве уже пару лет, заводился только в случае, когда Варваре нужно было постирать. Стиральную машину привезли вместе с генератором. Только когда Семен, средний из сыновей, включил все и при всех простирал белье, а Варвара с недоверием проверила его на чистоту и одобрительно улыбнулась, Николай облегченно вздохнул. Коль хозяйка приняла, значит, быть тому в доме. Теперь Варвара с недоверием смотрела на широкий экран плоского телевизора, который, быстро распаковав, правнуки устанавливали в большой комнате. Когда на крыше была закреплена антенна и все подключили, все собрались у черного экрана телевизора. Владимир нажал кнопку на пульте, и экран вдруг расцвел всеми цветами радуги. Это было красиво, но потом этот квадрат ожил, в нем появились люди, автомобили, звуки, музыка… Это все было для Варвары и Николая столь неожиданно, что они инстинктивно попятились от экрана.
– Вовка, сделай потише и найди хорошую музыку, – сказал Григорий, заметив замешательство и тревогу на лицах родителей.
Вовка мгновенно выполнил просьбу своего дядьки, и на экране засверкали уборами русские красавицы из какого-то народного хора. Песня разлилась по дому, наполнив его какой-то благостью и спокойствием. Варвара, улыбнувшись, ушла в кутью и вынырнула оттуда с большим подносом с пирогами. Таких пирогов правнуки еще не пробовали. Горячий крепкий чай, приправленный зверобоем, и пирог с тающей во рту олениной, присыпанной брусникой…
В обед Григорий с племяшами ушел на реку: решил проверить свои окуневые места и мальчишкам показать, что такое настоящая зимняя рыбалка. Первое место, которое они обурили и где попробовали блеснить, результатов не принесло. Григорий понял это сразу, река хоть и медленно, но всегда меняет свое русло. Отошли чуть под берег, забурились, и с первой же лунки вылетел жадно схвативший блесну колючий хищник. Как на подбор брали окуни по двести – триста граммов весом. Достаточно было опустить блесну почти на дно, а потом подорвать ее два-три раза, и полосатый речной тигр бросался из подводной засады на беспечную добычу. Окуни шли на блесне, сопротивляясь до последней возможности и, даже выброшенные на снег и морозный воздух, долго не сдавались. Не понимая, как это они вдруг оказались без живительной речной воды, прыгали и, изгибаясь блестящим телом, расправляя мощный верхний плавник, хватая большим зубастым ртом воздух, искали ее. Наконец, прихваченные морозом, засыпали, укутавшись в причудливых позах легким снежком. Когда Вовка выташил окуня почти под полкило, восторг был неописуем. Лешка, младший брат, тоже не отставал, но их соревнование пришлось остановить. Темнело рано. Довольные и нагруженные хорошим уловом, они возвращались домой уже затемно.
В доме было, как всегда, тепло и уютно. Варвара суетилась у плиты, готовя что-то необычное на ужин. Николай, то и дело меняя каналы, смотрел телевизор. Один из информационных каналов передавал новости о событиях на Украине. Николай смотрел, как по центральной улице Львова, под бой барабанов, идет колонна молодых людей с горящими факелами в руках, с нацистскими повязками на рукавах. Они что-то кричали, размахивая флагами со свастикой, одна из колонн несла огромный портрет Степана Бандеры. В этот момент дали крупный план – в первой шеренге шли, вероятно, ветераны дивизии «Галичина». Они шли в военной форме этой эсэсовской дивизии, с орденами на груди. Николай замер от неожиданности. Крупным планом на экране показалось знакомое ему лицо со шрамом через всю щеку. «Не может быть?!» – подумал Николай. Неужели это он, тот самый гад, судить которого должны были за убийство семьи тунгусов и знакомых ему старателей? Неужели это он? Как бы в подтверждение, на экране еще раз показали лицо этого ветерана СС и то, как он прицепляет какую-то медаль юному бандеровцу. Он довольно улыбается и, повернувшись к камере, вскидывает руку в фашистском приветствии…
Когда Григорий с племянниками вернулся с рыбалки, Николай в задумчивости сидел и, от нечего делать, перебирал охотничьи снасти на соболя.
– Гриша, я тут передачу смотрел про Украину, там что, фашисты у власти?
– Нет, папа, не фашисты, там у власти не пойми кто, но фашистов они просто боятся.
– Я там видел факельное шествие во Львове, а можно как-то еще раз посмотреть?
– Вовка, подь сюда, вот дед хочет передачу еще раз посмотреть, сделаешь?
– Без проблем, дядя Гриша, – ответил Вовка, и через десять минут Николай вновь внимательно вглядывался в лицо со шрамом ветерана СС.
– Да, это точно он, – убедился Николай.
– Кто это, папа? – спросил Григорий. – Вы его знаете?
– Да, сынок, знать-то не знал, но упустил я тогда этого зверя, упустил, а он, глянь-ка, зря время не терял, смотри, сколь у него учеников. Смотри, что они кричат – «Смерть москалям!» Это нам, значит, смерть? «Москаляку – на гиляку!» Это значит, сынок, на виселицу нас! Вот оно как развернулось! Ты посмотри, они ж безусые все, жизни еще не видели, а что кричат! А этого я помню, всю жизнь помнил, такое не забывается, лютый зверь это, не человек. Не знаю я, сынок, как получилось, что он выжил, но он, считай на моих глазах, кровь людскую, безвинную здесь, в нашей тайге, лил, а я не смог тогда его, гада, придушить. Видно, не доделал я до конца свое дело, не доделал…
– Да вы чего, отец? Вы же воевали, вон медаль у вас, мы же гордимся вами! – говорил Григорий опустившему седую голову отцу.
– Все, да не все, сынок…
– Вы бы рассказали, что ли, нам, что тогда случилось, а то вот горюете, а мы и не знаем, про что это. Расскажите, пусть внуки знают, какая была жизнь…
– Хорошо, расскажу, вот поужинаем – и расскажу, только долгим тот рассказ будет, – согласился Николай.
– И пусть, – обрадовался сын.
– Гриша, а ты мне пока расскажи, как так случилось, что Украина стала недругом России. Я, конечно, в истории не силен, но, насколько знаю, русские и украинцы, бывало, ссорились, но никогда не враждовали, а, наоборот, в тяжелое время плечо к плечу вставали. Вон какую войну осилили против фашистов, а теперь что?
– А теперь, папа, другие времена настали. Как только Украина от России отделилась, к власти там пришли те, кто спал и видел свою Украину великой и независимой от России. Причем они считают, что именно благодаря их предкам, украинским, вообще возникло государство Российское. Переписали учебники истории, и вот сейчас уже несколько поколений молодых людей думают, и уверены в этом, что русские когда-то захватили Украинское государство и нещадно эксплуатировали его, планомерно уничтожая украинское население. Хотя такого государства – Украина – никогда в известной истории цивилизации не существовало вообще. Украина как таковая была просто частью России – где мирно жили все россияне. Сейчас на Украине все русское уничтожается, названия городов и улиц, памятники, а самое страшное – поощряется национальная ненависть и нетерпимость к русским людям, живущим там. Запрещается русский язык, а украинский, особенно на востоке страны, мало кто знает. Судя по тому, что происходит в Киеве, все будет еще хуже. Думаю, вот-вот там начнется резня, бойня, и пострадают в первую очередь тысячи русских людей, живущих в этой стране.
– Так людей русских как-то защищать надо! У нас же армия и флот… – поразмыслив, сказал Николай, выслушав сына.
– Пап, я военный, ты же понимаешь, все, что там происходит, – это внутреннее дело независимого государства, вмешиваться в которое мы, как российские военнослужащие, не имеем права, – ответил Григорий.
– Понятно, значит, там наших бить будут, а мы сможем смотреть и сочувствовать только?
– Пап, понимаешь, все не просто. Конечно, нельзя не помочь соседям, ежели беда в их дом пришла, но все надо делать с умом.
– Понимаю, сынок, понимаю, но когда в меня целятся, я тоже винтовку вынимаю… – сказал Николай, глядя в глаза сыну.
– Так, мужчины, все к столу, – прозвучал голос Аксиньи, накрывавшей на стол.
– Идем, сынок, потом договорим, у меня кое-какие мысли появились, обсудим, ты же у меня военный человек.
– Хорошо, пап!
После ужина Николай ушел к себе в комнату, прилег на диван. Он подумал, как же ему рассказать своему сыну о том страшном времени, когда жизнь порой висела на волоске и ничего не стоила. Когда тебя в любую минуту могли убить и ты тоже убивал, и другого выбора не было. В его памяти стали всплывать события прошлого, казалось давно забытые, но они приходили одно за другим с точностью до мелочей, как будто все это было только вчера…

Сибирь. 1948 год. Кольша

Пролетели годы, ушли в безвестность люди, и дела их канули в вечность, унеся беды и радости, горе и печали. Даже могилок не сыщешь, приняла земля их грешные тела и растворила в себе, питая травы лесные да вековые деревья наливая силой. Стоят они, таежные великаны, в три обхвата, мохом седым покрытые, неподвластные времени и недоступные рукам людским, пока не выйдет их срок. А выйдет, с диким скрежетом и треском рухнут на скалы, подломив попавших под них молодых собратьев, останутся на долгие годы непреодолимым препятствием путнику или зверю, по тропе идущему. Потому тропы таежные вдруг, ни с того ни с сего, иной раз исчезают. Пропадают в заломах и зарослях, вроде как и не было николи здесь хода для человека. Разве что зверь проскочит али птица какая схоронится от охотничьих зорких глаз в непролазье темном. Трудно сохранить в памяти таежные тропы, даже если каждый год по ним ходишь, а уж если некоторое время не бывал, считай, снова книгу таежную листаешь. Не был в этих краях Кольша всего-то пять с небольшим лет, а с трудом узнавал берега Енисея, мимо него проплывающие. В тумане утреннем прижимался он к самому берегу, всматриваясь в скалки береговые, в устья небольших ручьев, боясь пропустить то самое место, откуда когда-то начал свой долгий путь по чужбинам. Небольшая плоскодонка была легка и почти не просела в воде от Кольши с его заплечным мешком и довольно крупного пса непонятной породы по кличке Арчи. Они третьи сутки сплавлялись по реке, благополучно миновав, не считая деревень, по тому берегу уже, и когда-то столицу Енисейского края город Енисейск, и большое село Ярцево, только названий этих Кольша не знал. Он никогда в этих жилых местах не был, да и не собирался быть. Он искал небольшой ручей, устьем своим огибающий огромный камень на енисейском берегу, с уютной лагуной под крутым скалистым обрывом. Он помнил это место, но прошло много лет, он боялся пропустить его, а это было бы большой бедой. С этого ручейка, и только, он мог найти дорогу к родным местам. По времени, он понимал, что это уже где-то рядом; потому, как только смеркалось, он причаливал в пригожем месте, и они с Арчи устраивались на ночлег. Спешить было некуда. Кольша понимал, вряд ли кто ждет его там, куда он направлялся, но он хотел навестить свою родину, поклониться праху своих родичей. А там уже и решать, как дальше жить на белом свете. Шло лето 1948 года…
Этим утром, наскоро перекусив пойманными на удочку ельцами, Кольша не торопясь отчалил и поплыл близко вдоль берега. Арчи бежал посуху, то и дело шныряя в прибрежные заросли. Пару раз выскакивал довольный, вспугнув глухарей с песчаных кос. Небольшой поворот реки, и Кольша увидел и сразу вспомнил то самое место, скалку над водой, камень, с которого он когда-то удил рыбу. Арчи, выскочив на берег у ручейка, призывно и, как показалось Кольше, радостно залаял.
«Признал знакомое место, молодец», – подумал Кольша, направив лодку в устье ручья. Здесь, на скале, над рекой, припрятал он еще тогда инструмент, что должен был принести в свою деревню. Тогда, как случилось, это было уже незачем, а теперь ему это было в самый раз. Только сохранилось ли? Он, вытащив лодку на берег, сразу решил подняться и проверить свой тайник. Арчи пулей взлетел вверх и, довольный, сидел у огромного пня на вершине, ожидая хозяина, он точно знал, для чего тот поднимается сюда. Он даже стал лапами подкапывать, откидывая куски скальника.
– Хорошо, Арчи, молодец! – похвалил Кольша, увидев, как старается пес.
Слава богу, все в целости – не зря он тогда в сухое место уложил железо и смоляным холстом перемотал, не зря: топоры и косы, пила – все как новое, ни капли ржавчины. Даже соль, на что совсем не рассчитывал, тоже была цела. Теперь, когда он успокоил себя тем, что все в порядке, Кольша, уже не торопясь, спустился вниз, к лодке.
– Арчи, ко мне, будем рыбалить, надо едой запастись, когда еще такой случай будет! Топать нам по тайге и топать. Дорогу-то помнишь?
Арчи поднял морду и внимательно слушал хозяина. Как будто понимал. Потом шевельнул хвостом и, развернувшись, скрылся в зарослях по ручью. Кольша тоже пошел по ручью, надо было добыть ручейника на наживку. Много времени на это не ушло, и уже через полчаса Кольша забросил в омуток за камень леску с крючками. Мгновение – и первый хариузок вылетел из воды, подсеченный на быстрой поклевке.
«На ручейник любая рыбеха берет», – думал Кольша, поправляя еще совсем целую наживу на крючке. Не успел он сделать заброс, как услышал шум позади. Это был Арчи, который выбежал из прибрежного ельника с довольно крупным зайцем в зубах. Подбежав, он положил свою добычу к ногам и сел, глядя на своего хозяина очень серьезными глазами.
– Хорошо, Арчи, молодец, давай еще, – похвалил его Кольша и отвернулся к реке. Когда он, через мгновение, забросив снасть, вновь обернулся назад, Арчи уже не было.
К позднему вечеру Кольша с Арчи уже были готовы к походу. Четыре десятка посоленных и слегка подвяленных на костре харюзов и три разделанных крупных зайца было им вполне достаточно. Арчи, набегавшись, сытый, лежал на камне в лучах заходящего солнца. Он дремал, но был настороже, его уши то и дело вздрагивали, и он, иногда, приподнимал с лап голову, вслушиваясь в звуки тайги. Он чувствовал, что хозяин им доволен, и был от этого счастлив. Он столько лет ждал его, и дождался, теперь опять они, как и раньше, снова вместе.
Кольша и удивлялся, и радовался за своего пса. Тогда, давно, он оставил Арчи у своего знакомого в деревне. Он, конечно, обещал за ним вернуться, но и предположить себе не мог, что произойдет это через столько лет и пес его не забудет. А тот, мало того что не забыл, казалось, стал понимать его с полуслова.
Утром Кольша, спрятав в ручье лодку, взяв из инструмента все самое необходимое, двинулся в тайгу по едва видной, сильно заросшей лесовозной дороге. Дорога-то и в те времена не оправдывала своего названия, а теперь была вообще брошена, после войны здесь никого не было. Поубавила война таежного мужика, да и так далеко на лесоповал не с руки стало ездить. Однако человечий след Кольша таки заметил, кто-то не так давно прошел этим путем. Это насторожило его по привычке, но он сразу успокоил себя – он же дома и Арчи рядом. Пес подошел, понюхал след и, вильнув хвостом, спокойно побежал впереди. К вечеру они пришли к старой стоянке лесорубов, но от нее остались одни головешки. Все сгорело, давно, уже молоденькие елки поднялись на месте большой избы, где когда-то Кольша впервые увидел портрет Сталина.
Небо, еще с полудня, потихоньку затягивало тучами, потом стало задувать прохладной сыростью. Кольша глянул, как муравьи спешно заделывают ходы в своем большом доме. Да, быть крепкому дождю… Еще раз оглядевшись, развязал мешок и вытащил топор. Жаль, все погорело здесь, переждать непогоду негде. Придется делать шалаш, подумал Кольша и стал сооружать укрытие на ночь.
Первые капли дождя упали на непробиваемую еловую крышу, когда Кольша и Арчи, уютно устроившись под ней, ужинали жарким из зайчатины. Костер, прикрытый кусками толстой коры, тлел жаром, дождь не давал ему разгореться, но и потушить не мог. Несколько раз полоснуло ярко по небосводу, а потом раскатисто и мощно ударил гром. Вот чего не любил Арчи, так это грозу. Он задрожал и всем телом прижался к хозяину, поскуливая, уткнул свою морду ему под руку.
– Все хорошо, Арчи, не боись, ты же со мной, – успокаивал его Кольша, поглаживая вздыбившуюся холку собаки.
Сам Кольша, как ему казалось, не боялся ничего, в свои семнадцать лет он повидал уже такое, чего многие и за всю жизнь не увидят. Недаром, в эти-то годы, голова его была совсем седой. Только голубые глаза под черными бровями как-то мягко светились необычной теплотой и любовью ко всему окружающему миру. И вообще, высокий ростом, стройный, он был крепок не по годам, вынослив и спокоен. Потому как уверен был в себе, в своих силах. Всегда уверен. От этой уверенности все вокруг становилось простым и понятным, наполнялось смыслом. Кольша с большой жаждой познавал и познавал этот сложный, противоречивый, но одновременно удивительно гармоничный мир природы. Он с трепетом в душе вдыхал этот воздух, воздух его родины, его земли…
Этот мир не был ему враждебен, в отличие от того, который часто приходил к нему во снах. Кольша научился запоминать свои сны, более того, действовать в них вполне осознанно, это делало его жизнь интересней. Иногда несколько ночей подряд во сне он видел себя в событиях своего прошлого, и не самого хорошего. Он пытался по-новому прожить, изменить что-то, не допустить беду, но, увы, если во сне и получалось что-либо, то наяву все оставалось по-прежнему в прошлом, постепенно забывающимся, уходящим.
С миром природы Кольше было просто. Другое дело люди. Этот мир был для него непостижим. Слишком сложно и непонятно, порой бессмысленно, часто жестоко поступали те, с кем ему пришлось столкнуться по ходу жизни. Он встречал и хороших, добрых людей, с которыми был бы рад провести всю жизнь, но они уходили, оставляя его один на один с другими, готовыми эту жизнь у него отнять… Ему пришлось бороться за жизнь, сражаться, убивая врагов. За годы скитаний он протерял многих, ставших близкими ему людей и теперь возвращался на свою родину, в надежде найти кого-то из старых друзей и, возможно, обрести новых. Один из них уже был рядом с ним, верный и преданный, лохматый Арчи, согревавший сейчас его в сырой таежной ночи.
Утром распогодило, и уже к полудню подсушило так, что Кольша решил двигаться дальше. На очереди была стоянка у ручья, где, когда он уходил, мыли золото беглые заключенные. Один из них, Сергей, потом стал другом и наставником Кольши. Они расстались на фронте, в самые тяжелые дни обороны Сталинграда. Кольша, так уж случилось, попал в плен. Он уверен, что его друг и командир погиб как герой. Иначе быть просто не могло. Сейчас он понимал, что тогда Лемешев, из окружения отправляя его с донесением в штаб, просто спасал ему жизнь. Потом было то, о чем Кольша не любил вспоминать. Но он бежал, он вырвался из плена и смог вернуться домой. Это было главным. А как это было, не важно. Те несколько лет ему было приказано забыть, и он о них забыл. Все эти мысли не мешали Кольше вспоминать тропу, по которой они с Арчи быстро шли, и уже к вечеру они были у того памятного ручья. Небольшой шалаш из лапника, ужин, и ночь поглотила Кольшу с Арчи. Ручей шуршал в тихой ночи ветками кустарника, наполняя ночную мглу криками какой-то испуганной птицы и непрерывным рокотом водного потока, шлифующего скальные выходы.
К вечеру следующего дня Кольша с замиранием сердца подходил к своей деревне, вернее, к тому, что от нее осталось. Он помнил, как деревня горела, как рушились вековые срубы изб, изрыгая снопы искр и клубы дыма из своих пылающих недр. Он решил посмотреть, навестить кладбище, а потом идти дальше, туда, куда ушли его земляки, когда в его деревню нагрянули каратели. Именно каратели, по-другому он их теперь не называл. Перед спуском к селению Арчи насторожился и, коротко гавкнув, скрылся впереди. Кольша ускорил шаг, заодно обратив внимание на то, что тропинка, еще недавно еле заметная и заросшая, вдруг обрела нормальные черты. По ней недавно ходили, это уже была нормальная таежная тропка, набитая и ухоженная. Кольша услышал лай собак. Сердце дрогнуло, в деревне кто-то жил. Вот-вот должна показаться околица, Кольша чуть не бежал. Навстречу ему, чуть не столкнувшись, вылетел Арчи. Он прыгал, поскуливая, махал хвостом и вообще, казалось, стал сам продолжением своего хвоста. Пес радовался. Кольша увидел, наконец, деревню. Один рубленный из свежего кругляка дом с пристройками стоял на месте большого когда-то селения, но и это для Кольши было большим счастьем. Он поправил на себе одежду, по-армейски подтянул ремень и спокойно пошел к дому. Его уже приметили и ждали. Арчи своим появлением поднял шум, местные собаки, окружив его кольцом, на своем языке выясняли, кто таков и откуда взялся. Кольша пришел Арчи на помощь, поскольку атмосфера встречи накалялась. Арчи, вероятно, хотел отстоять давно утраченные им права вожака деревенской своры, и, если бы Кольша не запустил в собак куском какой-то деревяхи, дело бы дошло до потасовки.
– Ты чего собак забижаешь? – услышал он чей-то голос и увидел вышедшего с ружьем в руках парня.
Кольша пригляделся: что-то неуловимо знакомое было в чертах его лица. Парень был явно моложе Кольши.
– Здорово, Фролка, – узнав-таки мальчишку, сказал Кольша, протянул ему руку.
Тот отпрянул, поднимая ствол.
– Не Фролка я, брат его младшой, откуда ты нас знаешь?
– А, значит, ты Степка? Ствол-то опусти, не ровен час, стрельнешь своего брата двоюродного. Кольша я, помнишь такого?
– Кольша? Нешто это ты? Так, сказывали, пропал ты совсем…
Из дверей избы тем временем вышел высокий русоволосый парень и, глянув в их сторону, улыбнулся:
– Нешто Кольша объявился, то-то я смотрю и собака твоя, Арчи, кажись?
– Привет, Фрол, хорошая у тебя память, точно, это Арчи. Вот вернулись, родное место посмотреть, могилам поклониться. Примешь на постой?
– Конечно, проходи, Кольша, сейчас обедать будем. Собаку-то приструни, а то наши порвут…
В доме была хозяйка, Евдокия, жена Фрола, в люльке посапывал малыш.
– День добрый, хозяйка, – поздоровался Кольша, увидев ее, и прошел в комнату, где стоял накрытый свежей скатертью стол. Чистота и порядок в хозяйстве говорили о том, что Фрол выбрал себе хорошую жену.
– Из каких краев будешь, путник? – спросила Евдокия, когда все уже сели за стол и она подавала чашки с кашей из пареной репы.
– Местный я, наш дом вон там, у ручья, стоял. А ты откуда такая бойкая?
– Меня Фрол с Тасея реки привез, сосватал, и поехала в эти севера. На Тасее-то теплее зимы.
– Никак жалеешь, что ль? – спросил Фрол.
– Да что вы, Фрол Петрович, я за вами, как за стеной каменной, – улыбнулась Евдокия, погладив мужа по плечу.
Благословив трапезу, обедали. Давно Кольша не вкушал соленых груздей с отварной репой да с жареным мясом, брусники, с ледника поднятой и оттого покрывшейся в чашке инеем.
– Как живете-можете? – благостно отдуваясь, спросил сытый Кольша, вытерев свежим полотенцем руки после еды.
– Живем помалу, пока не погнали, – ответил Фрол с усмешкой. – Приезжали тут, в том годе, из города. Спрашивали, почему здесь живем. Я ответил, что родился здесь и жить здесь хочу. Родичи мои здесь в земле лежат. Дали нам бумаги какие-то, вон тама лежат, и уехали. Сказали, живите пока. Вот и живем.
– А ежели погонят?
– Уйдем в Новоселку. Там дальше по ручью кривому, шесть дней пути. Там наши от нелюдей бесовских укрылись, тогда, когда деревню спалили. Правда, я там не был еще, нет времени.
– Это я помню.
– А ты-то как? Тебя тогда все потеряли, думали, сгинул вовсе.
– Я на фронт, воевать ушел.
Фрол перекрестился.
– Спаси, Господи. За кого ты воевал? За тех, кто нашу деревню спалил, стариков погубил?
– Нет, Фрол, за родину. Ты не представляешь, что бы было, если бы фашисты сюда пришли.
– Так воевали же с немцами? – удивился Фрол.
– С фашистами воевали, которые сделали Германию своей родиной. Я повидал этих гадов разной национальности, и немцев, конечно, но и русских, и всяких. Фашисты – это те, кто себя лучше других считают, а всех остальных либо на тот свет, либо себе в рабы бесправные. Звери они бездушные, независимо от национальности. Я в плену у них побывал, сбег потом, слава богу. Так что посмотрел на них близко…
– То-то, я вижу, башка у тебя вся седая.
– Зато душа и тело в порядке, вот пришел, думаю тоже обосноваться здесь. Ты, Фрол, не против?
– Я только за! – улыбаясь, воскликнул Фрол.
– Так ему хозяйка нужна, пущай с Тасея подругу мне привезет, а то и поболтать-то не с кем, – улыбнувшись, сказала Евдокия.
– Так вы тут совсем одни?
– Уже не одни, вот ты пришел, – рассмеялся Фрол.
– Петька рябой еще с нами живет, друг твой закадычный. Его родичей всех угнали, сказывают, живы, по лагерям сидят за веру. Он сейчас на рыбу подался. В низовья народ набирали, вот он и ушел. Как про то прознал? Думает, денег заработает и поедет своих из каторги выкупать. Дурень, деньгами тут не откупишься, тут золото надо, да где его взять столько…
– А сколько надо?
– Сказывали, Куприн Василий свою жену из лагеря за кисет песка золотого выкупил. А сколь в том кисете было, кто его знат, однако не меньше фунта.
– Не меньше фунта? Да, не мало, а давно Петька ушел?
– Вчерась и ушел.
– Как же мы разминулись?
– Да, должон был тебе встретиться.
На улице раздался лай, Кольша встал и подошел к окну. Он узнал голос своего пса. К Арчи присоединились и местные псы.
– Кто-то чужой идет, – сказал Фрол и пошел к выходу, Кольша последовал за ним.
Уже со двора они увидели двоих мужчин, направлявшихся из таежной ложбины в сторону деревни. Фрол прихватил ружье, и они с Кольшей вышли навстречу. Выйдя из сарая, к ним присоединился и Степка.
– Что-то сегодня гостей многовато, давненько столь народу не было, – проворчал Фрол озабоченно.
Собаки, Арчи в том числе, увидев такое дело, вылетели вперед и остановили идущих чужаков. Один из них, ростом пониже, в телогрейке и треухе, в хороших армейских сапогах, чуть шагнув вперед, крикнул:
– Эй, хозяева, собак придержите, не ровен час, кинутся!
– Не кинутся, ежли вы люди добрые, – ответил Фрол.
Люди заговорили – собаки смолкли, но держались злобно и настороженно. Арчи стоял рядом с Кольшей ощетинившись, то и дело скалился, показывая клыки.
«Не такие добрые эти люди», – подумал Кольша, всматриваясь в лица и движения пришедших.
– С чем пожаловали? – строго спросил Фрол.
– А ты кто такой, чтобы спрос вести? Мы люди вольные, куда хотим, туда идем.
– Вот и ладно, вольные люди, идите, куда вам надобно, токо мимо, в деревню нашу вам нельзя.
– А чего так строго? – хмурясь, поглядывая исподлобья, спросил молчавший до этой поры второй мужчина.
– А я вас в гости не приглашал, потому идите своей дорогой по-хорошему, – ответил Фрол, переложив ружье из руки в руку.
– Нам бы отдохнуть день, припасами запастись, устали мы, не злись, хозяин, вторую неделю тайгой идем.
– Далеко идете? – спросил Фрол уже не так строго.
– Артельные мы, на участок свой пробираемся. Сами знаете, нам от властей местных подале держаться надо. Мы сами по себе, как и вы. Вы же веры старой держитесь? Так?
– Так, – ответил Фрол.
– А мы веры ни старой, ни новой не ведаем, однако живем своим трудом и Бога не гневим. В прошлом годе шли севернее, а там перекрыто сейчас, лагеря, заключенные лес валят, не пройти там. Вот мы и пошли петлять южнее, потому на вашу деревню и вышли, а припас-то уже на исходе. Выручайте, мы заплатим, осенью выходить будем, золотым песком рассчитаемся, слово даю, – сказав это, высокий ростом мужик, протянув руку для рукопожатия, смело шагнул вперед.
Фрол с ружьем в руках не успел среагировать, а Кольша, быстро шагнув вперед, принял руку чужака и заметил, как в его глазах мелькнуло нечто похожее на злость. Рукопожатие было крепким. Кольша был к нему готов, а Фрол точно бы лишился ружья. Кольша понял это, чужак тоже понял, что Кольша разгадал его мысли.
– Вижу, не пальцем деланы, – отняв ладонь из жесткой руки Кольши, медленно проговорил мужик. – Ладно, то, что я сказал, истинная правда, но вы больно суровы, с ружьем-то, не порешите нас ненароком?
– Нам душегубство ни к чему, но, ежли что, спуску не дадим, – спокойно ответил Кольша, прямо глядя в колючие глаза мужика.
– Ладно, прости за мысли дурные. Так выручите аль нет?
– Хорошо, припаса дадим, вон в сарайке на сене отдохните, в дом не приглашаю, не принято у нас нехристей в доме принимать.
– И на том спасибо.
– Спасибо в карман не положишь. По осени рассчет жду.
– Договорились.
Степан проводил, уже гостей, в сарайчик. Фрол и Кольша присели на лавочку продолжить разговор.
– За ними присматривать все одно надоть, – сказал Фрол.
– Я присмотрю, тоже в сарайчике с ними и расположусь пока, – ответил Кольша.
– Хорошо. Уйдут, в доме для тебя всегда место есть, – улыбнулся Фрол.
– Так куда же Петька делся?
– А никуда не делся, вон он, шлепает по тропе. – Фрол махнул рукой.
– Петька, а ну, давай сюда, смотри, кто к нам вернулся!
– Глазам не верю, нешто это Кольша?! – подойдя близко, сказал Петька, разглядывая своего давнего приятеля.
Они рассмеялись и обнялись.
– Где же тебя нелегкая носила?
Кольша задумался. Легкая или нелегкая его носила, не мог он определить. Улыбнувшись с нескрываемой грустью, ответил:
– Да уж, немало злодейка носила, будет время, расскажу. Ты-то как? Фрол сказал, ты на заработки подался, денег заработать, чтоб своих из неволи выкупить.
Разговаривая, они медленно шли по улице сгоревшей когда-то деревни, в зарослях молодой весенней травы угадывались бывшие дворы, проглядывали угли срубов, остатки глинобитных печей, обгоревших изгородей.
– Вот здесь, помнишь когда-то, наш дом был. Я тут поковырялся в углях, ложку нашел батину и молоток. – Петька вынул из кармана оплавившуюся алюминиевую ложку и показал Кольше. – Не знаю, чё делать. Мать и две сестры в лагере, где-то и отец. Хочу их найти и выкупить.
– Ты знаешь, где они?
– Да, мать и сестры в женском лагере недалеко от села Агинского, поселок Тугач. Там они, это точно. Оттуда несколько человек наших смогли освободиться. Такие страсти рассказывали, страшный лагерь. Люди зимами как мухи мрут от голода и холода. Так что до зимы мне их оттуда вытаскивать надо. Для того деньги нужны немалые, а лучше – золото. Но где его взять? Хотя, вон все ручьи золотоносные, везде золото артельно моют. А я один. За лето столько не намоешь. Да и не знаю я, как его добывают.
– А сколько надо?
– За человека одного не меньше фунта, вот так вот.
– Это за троих, считай, полтора килограмма надо? Да, Петька, много, а если добудем золото, точно вызволим твоих?
Петька посмотрел в глаза Кольше.
– Куприн свою жену выкупил. Значит, и я своих выкуплю, а ты что, помочь мне решил?
– А почему нет? Ты же друг мне, я свободен пока, как птица. – Кольша улыбнулся каким-то своим мыслям. – Вот, думал, чем заняться, дом хочу поставить, но это не к спеху. Твоих вызволим и вместе строиться будем. Поможешь, бревно-то с двух концов сподручнее класть.
– Конечно помогу, Кольша! – улыбаясь, ответил Петька.
– Тогда слушай. Немного, с полфунта, песка золотого у нас, считай, уже есть. Остальное тоже знаю, где взять, только далеко это и неизвестно, цело ли. Но если цело, тогда нам хватит на твоих точно.
– Кольша, у тебя есть золото?
– Я же сказал – есть.
– Откуда?
– Друг у меня был, погиб на фронте, золото для меня оставил, с полфунта, тут недалеко, в деревне у человека надежного. А вот остальное… Это нам, Петя, потопать придется ножками по тайге забайкальской, – чуть поразмыслив, сказал Кольша.
– Расскажи.
– Не сейчас, тут, пока тебя не было, двое чужих пришли, вроде старатели. Фрол их в сарай отдохнуть пустил. Какие-то они… в общем, надо за ними присмотреть. Я с Арчи тоже в сарай на ночлег пойду, а ты пригляди снаружи, может, не одни они. В случае чего филином прокричи, не разучился еще?
– Не разучился, – рассмеялся Петька.
– Ладно, вечереет, надо ночлег посмотреть. Пошли, Петь, завтра обговорим все.
– Пошли.
Они вернулись к дому, где их поджидал Фрол.
– Ну что, наговорились? Идите, там на стол накрыто, ужинать будем.
После ужина Кольша, позвав Арчи, облюбовавшего уже себе место под старой лодкой на берегу ручья, пошел в сарай. Там те двое, что пришли в деревню, тоже готовились ко сну. Увидев вошедшего, они встали с топчанов.
Кольша подошел и, протянув старшему высокому мужику руку, представился:
– Николай.
Тот, пожав руку, ответил:
– Федор Егорыч, а его Семен зовут.
Кольша протянул и пожал руку Семену.
– Ты, паря, не серчай на меня, я действительно хотел твоего друга немного проучить, но не более того. Не люблю, когда на меня ствол направлен, с войны не люблю. Он-то явно пороха не нюхал, как и ты, верно?
– Не верно, я, дядя, войну прошел от Сталинграда до самой победы.
– Да? Ну прости, не думал, что в староверской деревне фронтовика встречу.
– Ладно, все в порядке. Я тут тоже в гостях, так что на ночь к вам присоседюсь.
– Места хватает, располагайся, Николай.
Когда Кольша устроил себе место для сна и лег, Семен уже посапывал в своем углу, а Федор Егорыч подсел к Кольше и спросил:
– Так, говоришь, в Сталинграде воевал, у меня брат там пропал без вести, рядовой Алексей Грошев, не встречал такого?
– Грошев? Может, и встречал, только разве упомнишь всех в том аду. Там столько народу полегло на переправах, да и в городе, в руинах. Извини, рядом со мной такого не было, запомнил бы. Ты-то где воевал?
– Ленинградский фронт, но недолго, по ранению выбыл, у меня на ноге, видишь, четырех пальцев нет. – Он показал ступню, на которой действительно не хватало пальцев. – Там они и остались, вместе с сапогом, а меня в санбат и эвакуировали по Ладоге. А потом в обозе до конца войны служил, в нестроевые списали. Снаряды подвозил, в общем, на извозе. Трех лошадей за три года убило, а я уцелел. Вернулся домой, а дома-то и нет. Сожгли немцы дом, жена с сынишкой у матери. Вот теперь ходим с Семеном, он мой родственник дальний, вдовец, зимой плотничаем, а на лето едем сюда, золота помыть втихую.
– Ну и как, на золоте заработать получается?
– Ежели место фартовое, получается. Но с каждым годом все тяжелее. Тесно в тайге становится, в прошлом годе еле успели ноги унести. Под осень чуть не попали в облаву, на дорогах, вокзалах кордоны милицейские, патрули, в общем, завинчивают гайки.
– Я не пойму, Федор Егорыч, почему вы прячетесь от всех. Добыча золота не запрещена, наоборот, я слышал, власти помогать добытчикам всячески должны.
– Согласен с тобой, но у Семена судимость, он три года как на свободу вышел, а таким, как он, «врагам народа» запрещена золотодобыча. А без него я в этом деле не смыслю. Он старатель от Бога. Знает и умеет. Он этот металл благородный каким-то природным чутьем чует. Потому и прячемся.
– Враг народа?
– Ага, вражина несусветный. В тридцать восьмом году, на партсобрании, заступился за женщину, которую из партии исключали, как дочь врага народа, ну и сам стал врагом народа. Его тогда чекисты долго били, но то, что он будто немецкий шпион, он так и не признался. Это он мне потом рассказал, зубы, говорит, жалко было – половину выбили, сволочи.
– Да, и у меня друг Семен был, тоже сидел в лагере, а на самом деле настоящий мужик и герой. Война все показала, кто враг настоящий…
– А где твой Семен сидел?
– Где он только за эти годы не сидел. Сначала Колыма, на приисках, чуть богу душу не отдал, а потом здесь, в Красноярском крае, в Тугаче, кажись.
– В Тугаче?
– Да, а что?
– Ладно, завтра о том поговорить с ним надо будет.
– Хорошо, ну пойду уже, заболтались, а завтра рано вставать, спокойной ночи.
– Доброго сна, – пожелал Кольша и лег.
Утром, перед самым рассветом, Кольша проснулся и шепотом позвал Арчи. Тот был рядом. Они потихоньку вышли из сарая и направились к ручью. Первые лучи солнца разорвали туман, укрывший деревню. Кольша с нескрываемым восторгом смотрел на небо, наполнившееся легким, трепетным сиянием. Сколько лет он мечтал увидеть эту бездонную синеву над головой, эти сопки с клочьями запутавшегося в ветвях сосен тумана. Этот ручей с чистым звоном струй на перекате и раскрывшиеся, все в утренней росе, жарки. Комок подступил к горлу. Только теперь и именно сейчас он понял, что вот это все и есть его родина, его земля, и нет на свете ничего этого дороже. Арчи осторожно подошел к урезу воды и жадно пил чистую ручейную воду. Кольша, сбросив с себя одежду, с разбегу влетел в обжигающе холодный омут, нырнул и, высунув голову из воды, отдуваясь и фыркая, смотрел сквозь мокрые ресницы, как, искрясь и переливаясь всеми цветами радуги, преображается все вокруг. Арчи сидел на берегу, смотрел на хозяина и, чуть пошевеливая хвостом, улыбался во всю свою собачью морду.
– А, вот вы где! Я тоже хочу! – Петька, сбросив одежду, с разбега влетел в омуток.
Накупавшись вдоволь, они пошли в дом к Фролу, там давно дымила печная труба – значит, завтрак готов.
– Петь, ты говорил, твои родные где-то в Тугаче?
– Да, там женская командировка, ну, лагерь, где одни бабы, Марьин Клин называется, а что?
– Да Семен, что в сарае спит, долго сидел в лагерях, в Тугаче тоже, три года, как вышел. Может, знает чего про твоих. По крайней мере, надо с ним поговорить.
– Надо, обязательно, раз сидел, ведает, как туда добраться. Начальство тамошнее, опять же, должен знать. Давай поговорим.
– Вот поедим и зайдем к ним. Я с Федором Егорычем вчера говорил, Семен этот спал.
– Хорошо.
Когда они пришли после завтрака, Федор сидел на улице, на лавке у сарая, ожидая Фрола, который собирал им припасы.
– Утро доброе.
– Доброе, – ответил Федор Егорыч.
– Мы хотели с Семеном поговорить, у нас родня в лагере в Тугаче.
– Дак поговорите, вон он у ручья, сейчас придет, водицы наберет в дорогу и придет.
– А что я могу сказать про лагерь, – ухмыльнулся Семен, когда выслушал Кольшу и Петра. – Они все одинаковые, бараки да колючка. Тоска смертная да голод, день прожил, и ладно. Ох, не надо вам, парни, близко к тому месту подходить.
– У нас там родня сидит, мы их навестить хотим.
– До села Агинское из Красноярска добраться можно машинами попутными, а дале только пехом до Тугача. Не ходите туда, сгинете… Боле ничего не скажу, не помню я ничего и вспоминать не хочу.
– Что ж, и на том спасибо.
– А и не за что! Я вам ничего и не говорил. – Семен как-то по-воровски оглянулся и пошел с баклажкой к своему приятелю.
– Да, видно, натерпелся мужик, аж здесь, в глухомани таежной, и то оглядывается. – Кольша посмотрел вслед ковылявшему от них Семену.
«Да, и не подумаешь никогда, что он по золоту мастак, простой, как все, человек, работяга», – думал Кольша.
После обеда Федор Егорыч и Семен собрались уходить. Припаса Фрол им не пожалел, обещали щедро расплатиться по осени. Поверил им Фрол. В тайге без веры жить никак нельзя, пропадешь. Кольша и Петька вышли проводить до околицы. Прощаясь, Семен отошел в сторону и сказал Петьке шепотом:
– Лагерь там огромный, несколько тысяч человек, в основном враги народа и уголовники, они за колючкой; есть и бесконвойные командировки, слышал, что староверы там тоже были, но где – не знаю, потому без обид, правда не знаю, уж не обессудьте, парни.
– Спасибо, Семен, мы их найдем.
– Ну, бог вам в помощь, да, еще, есть человек в Агинском, он всем в делах таких помогает, его кличут Мама Родная, найдите его.
– Мама Родная? – переспросил Кольша, улыбнувшись.
– Спасибо. Удачи вам. По осени ждем.
Кольша долго смотрел вслед удаляющимся старателям и думал, надо будет осенью дождаться их да попросить рассказать, как они золото ищут и моют, пусть бы его научили этому ремеслу, а то как-то неправильно получается. «Живем на золотых ручьях, а как добыть этот дорогой металл, не знаем. Обязательно этого Семена расспрошу про все».
В этот момент, уже на опушке леса, Семен, как будто услышав мысли Кольши, обернулся и помахал ему рукой. Кольша тоже махнул рукой.
Вечером Фрол, Кольша и Петька разложили небольшой костер на краю деревни, на пологом берегу ручья, там, где когда-то собиралась деревенская молодежь. Где плясали под гармонь и пели, где знакомились и впервые влюблялись. Они сидели, молча вспоминая былое веселье на этом месте. Не так уж много времени пролетело, а нет ни деревни, ни людей, как будто и не было никогда. Кольша переглянулся с Фролом, одна и та же мысль промелькнула у них.
– А пусть наши дети на этом берегу свое счастье встретят! Так тому и быть, а иначе зачем эта жизнь вообще нужна.
– Когда уходите? – спросил Фрол, выслушав Кольшу.
– Завтра и пойдем, собраться надо в дорогу. Фрол, нам-то снеди какой в дорогу осталось?
– А вам-то зачем? Руки-ноги есть, в тайге не пропадете, – улыбнулся Фрол.
– Так, на черный день, если что, сохатины вяленой да рыбехи чуток, – возразил Петька.
– Да возьмите сколько надо, своим передать тоже потребуется, если свидетесь.
– Ну, пока мы до них доберемся, хорошо, если что уцелеет, – со смехом сказал Кольша, дав знак Петру помалкивать о планах.
– Да ну вас. Лезьте в ледник сами. Как дети малые.
– Хорошо, Фрол, у нас времени на подготовку очень мало, – уже серьезно продолжил Кольша. – Нам придется сначала по Ангаре до великого озера Байкал добраться, потом на север, по моим прикидкам, еще две недели хода, да обратно, если все в порядке, за два-три месяца управимся.
– По Ангаре грузовые баржи до Иркутска ходят, к ним вам надо пристроиться или еще к кому.
– Я так и думал, а завтра надо на Енисей выйти и до Ангары как-то добираться.
– Пойдем берегом, дня за три доберемся.
– Берегом опасно.
– Почему?
– Кольша, у меня ведь никаких документов нет.
– Вообще никаких? – Кольша озабоченно нахмурился.
– Никаких. Все книги записей, что староста вел, сгорели еще тогда.
– Вот что, Петя, думаю, мы поторопились, нельзя, получается, нам вдвоем идти, – сказал Кольша. – Мне одному проще будет добраться. А тебе надо в районный центр топать, в милицию. Надо документы получать, без них нынче никак нельзя, тебе сколь лет-то?
– Наверное, восемнадцать скоро будет.
– Вот и иди, и скажешь, что хочешь, как все люди, паспорт иметь гражданина СССР.
– А спросят, кто я такой, какой веры, что говорить?
– Про веру не спросят, а ты и не болтай. Скажи, родителей не помню, живу у брата сродного, фамилию его назови Иванов, а имя-отчество свои. Про родню, что в лагере сидит, не говори вообще никому ничего. Понял?
– Понял. Но итить туда страшно.
– Надо идти, Петька, иначе тебя в любом месте прищучат и тоже в лагерь, за колючую проволоку отправят. А я свое обещание сдержу, схожу куда надо и вернусь сюда, за тобой. В Тугач вместе пойдем, глядишь, и вытащим твоих. Договорились?
– Договорились.
Они пожали руки, и Кольша пошел собирать себе припас в дорогу. Инструмент и соль, что принес с собой, отдал Фролу, чему тот был несказанно рад.

Фантазии Евграфа Семеновича. 1948 год. Ленинград

Евграф Семенович с удовольствием гулял с палочкой от своего дома на Поварском переулке до Аничкова моста на Фонтанке и обратно. Его маршрут был неизменен много лет – Конюшенная, Владимирский, а потом Невский проспект, набережная Фонтанки, мимо библиотеки имени Маяковского и по Графскому переулку к себе домой. За два послевоенных года Ленинград почти был восстановлен, и это его искренне радовало. Он любовался чистым небом и крупными листьями каштанов, недавно высаженных в скверах библитеки. В этом месте он всегда вспоминал о своем творении, которое просто спасло ему жизнь во время голода и холода блокады. Евграф Семенович писал. Вернее, записывал то, что ему приходило в голову неведомыми путями от неведомых ему и потому загадочных источников. Благодаря им он точно знал, что фашизму в Германии свернут голову, еще тогда, когда бомбы падали на эти вот улицы и танки вермахта стояли в пригородах Москвы. И ему не было тогда страшно за будущее народа-победителя. Он продолжал писать свою сверхфантастическую книгу, в которой герои жили значительно впереди того времени, в котором жил он сам. Таким образом, он как бы совершал путешествие во времени, но делал это не напрягая воображения, а через перо и бумагу, куда записывал те события, которые проживали созданные им герои. Удивительное было в том, что, когда герои его повествования вспоминали прошлое, они порой говорили о том самом времени, в котором и жил сейчас Евграф Семенович. И происходящее потом в точности соответствовало тому, о чем они говорили. Он много раз проверял это и убедился в достоверности приходящей ему информации. Ему стало очень интересно жить, ему просто захотелось жить, познавая мир будущего через свои записи. Каждое прикосновение его руки к перу приносило новые открытия. Вчера, например, он узнал, что именно наша страна запустила первого космонавта, именно наш космонавт первым вышел в открытый космос, и этим можно было гордиться, но этого еще не случилось фактически, и об этом знал только он один. Это не мешало ему иметь отличное настроение и улыбаться прохожим. Завершив прогулку приветственным поклоном колокольне Владимирского храма, в ответ на удар большого колокола, Евграф Семенович пришел в свою квартиру, совершенно освобожденную от мебели за годы блокады. Раздевшись в прихожей, он прошел в кухню, где, как всегда, наготове стояла свеча и все для писания. Он взял в руки ручку и, обмакнув в чернила, начал писать.
«После торжественного вручения Косте и Ольге дипломов об окончании курса пилотирования болидов вне галактического уровня, они получили трехдневный отпуск. Харис, их наставник по болидам, улыбнувшись, пожелал им на эти три дня совместного полета в счастье. Они приняли это предложение с удовольствием. Усталость брала свое, и уже не всегда их работа приносила им только радость и удовлетворение, а так быть не должно, особенно в их профессии. Они решили просто три дня побыть на море вдвоем, побаловать себя фруктами и морскими деликатесами. Улетев в одну из тысяч уединенных бухт, они действительно забыли обо всем, посвятив все свое время друг другу. Уютное бунгало в зелени тропических растений, чистое небо и прохладная вода, а главное, тишина и покой, нарушаемые только криком чаек и шумом прибоя, – вот то, о чем они мечтали. И конечно, они вдвоем, вместе на целых бесконечных трое суток. Однако забыться полностью у Кости не получалось. Та ситуация, в которой он оказался, была уникальна. Он – единственный человек с поверхности планеты, впервые за много тысячелетий существования цивилизации, целым и невредимым оказался во внутренней Земле. Люди, населяющие внутреннюю Землю, жили по совершенно другим традициям и правилам. Им было все известно о том, как живут люди мира, из которого он прибыл, и, несмотря ни на что, его приняли и, более того, сделали себе равным. И это не на словах, а на деле. Прекрасная представительница одного из древнейших родов стала его женой и сейчас, и всегда, была рядом с ним. Несколько лет назад он и представить себе не мог такого поворота в своей судьбе, но это случилось, и изменить что-либо было невозможно. Костя и не хотел что-либо менять в своей судьбе. Он понимал: каждый человек рождается со своей миссией. Все, что с ним происходит в жизни, – результат его желаний, осознанных и неосознанных. О таком он и не мечтал, поскольку даже представить себе не мог, что его планета полая и основное население ее живет внутри, а не снаружи. Внутренняя земля изначально была наиболее приспособлена для жизни людей, надежно защищена от космических вторжений и катаклизмов. Но уйти тысячи лет назад с поверхности внутрь планеты смогли не все народы. Он потомок тех, кто остался, тех, кто, преодолев страшные, темные времена деградации и последовавшие потом засухи и наводнения, выжил на планете. Утраченные народами знания и традиции возвращались людям очень медленно, а иногда и не возвращались совсем, принимая новые формы морали, в основном направленные на угнетение и порабощение одними других. Действовал закон силы, закон денег, оставив далеко в недрах подсознания законы совести и любви. Борьба за выживание на планете среди народов, заселяющих ее поверхность, продолжается и по сей день. Именно борьба за выживание, а не за жизнь. Эта борьба разъединяет и разрушает то мироустройство, которое было задумано Создателем. Но, вероятно, по его воле жизнь на поверхности планеты, несмотря ни на что, сохранилась, а значит, в этом имеется какой-то его замысел».
Евграф Семенович положил ручку и задумался.

Кольша. Тайга

Утром, попрощавшись со всеми, Кольша с Арчи отправились в дорогу. Знакомая тропа и ясная цель впереди поднимали настроение. Они бодро и весело шагали, сбивая утреннюю росу и пугая стаи рябчиков на своем пути. Арчи, весь мокрый, носился, петляя впереди, лишь иногда останавливался, чтобы увидеть своего хозяина. Через три дня они уже подходили к знакомому селу. Каргино встретило их дружным лаем собак. Арчи рванул вперед, и, когда Кольша подходил к дому у околицы, хозяин уже ждал у калитки.
– Здравствуйте, Афанасий Михеевич, – поздоровался Кольша, слегка поклонившись старику.
– Здорово, Кольша, никак забыл чего, что так скоро вернулся?
– Да, есть разговор, – сказал Кольша, невольно поглядев во двор дома.
– Тогда проходи, Варька скоро будет, поужинаем и поговорим, – по-доброму ухмыльнувшись, пригласил старик. Видно, зацепила Варвара парня, когда только успела, виделись-то всего ничего.
Они прошли в дом, а Арчи метался по двору, вероятно наводя свой порядок, по крайней мере рыжему коту он быстро доказал, кто здесь хозяин.
Громкий веселый лай Арчи известил, что домой пришла Варвара. Она вошла в горницу, улыбнулась и поздоровалась. Ее глаза сияли, и она особо не скрывала своей радости. Пройдя к себе, она быстро вернулась на кухню и через несколько минут уже накрывала на стол.
– Надолго в наши края, Николай? – спросила Варвара, накладывая ему в чашку горячую отварную картошку.
– Навсегда, – твердо ответил Кольша, вглядываясь в ее лучистые глаза.
– Хорошо, – ответила девушка, и ее щеки налились румянцем.
Сердце Кольши замерло, он смотрел на девушку и чувствовал, что вот это и есть та самая, о которой он мечтал, та, за которую он готов умереть, если это будет надо. Вот, перед ним она, будущая мать его детей, та, ради которой он, наверное, и появился на этот свет, с которой хочет и готов идти дальше по этой жизни. Кольша чувствовал на себе ее обжигающий взгляд. Он, не касаясь, ощущал бархат ее кожи и нежность тела. Он не мог отвести от нее глаз. Варвара села напротив и внимательно смотрела, как он ест то, что она поставила на стол. Он ел с удовольствием, все было необычайно вкусно – и картошка, и грибочки соленые, и сметана. И Варвара, которая была так близко и смотрела на него любопытным и смешливым взглядом. Афанасий Михеич молча наблюдал за ними, и в душе у него стало тепло и спокойно. Вот и ладно будет, думалось ему. После еды Варвара ушла, обещав скоро вернуться, а Кольша с хозяином дома вышли на двор и, устроившись на завалинке, на уже закатном, бордовом солнышке, заговорили о деле.
– Как вижу, Варвара тебе по душе, чего же сватов не заслал?
– Афанасий Михеич, так некого засылать, деревни-то нет, один дом пока стоит – Фролка Иванов отстроился.
– Не знал, ну и как живут?
– Живут, жену себе привез, откуда-то с Тасея реки.
– То с Бурного, живут там наши, хороша девка?
– Справная хозяйка.
– Так что делать будем?
– Отдашь мне Варвару?
– Так она-то про то знат?
– Нет, когда мне было?
– Так спроси седни, ежли она не против, забирай, чего уж там.
– Хорошо, Афанасий Михеич, благодарю тебя сердечно, – улыбнулся Кольша.
– Пока рано благодарить, ну что, все дела?
– Нет, Михеич, не все. Петька Пургин своих родичей нашел, в лагере они сидят, мать и две сестры. Как тогда вывезли из тайги, кого захватили, так всем срока и определили. Тяжко им там, голод и холод, надо их до зимы выкупить.
– Это как?
– Говорят, можно выкупить за золото, фунт за душу.
– Не верится что-то, у этих дьяволов из-за колючей проволоки только на кладбище люди выходят.
– У одного из наших получилось, жену выкупил.
– Не знаю, пробуйте, только не спалитесь на этом сами. Там твое, с полфунта песка золотого в кисете, в целости, но ты ж его в приданое Варваре определил. Вот пойдет она за тебя – и кисет твой. А не пойдет, прости, ты свое слово дал, держать должон, – рассудительно и серьезно сказал старик. При этом он хитро поглядывал из-под лохматых бровей на Кольшу.
Кольша оторопел после таких слов. В его голове мелькнуло: что Варвара-то может подумать? Что он ее за этот кисет высватать хочет!
– Ты, Михеич, одно с другим не путай. Варвара – это Варвара, мне она и без приданого нужна, а людей спасать надо – это другой сказ.
– Дак я ей про то золото рассказал, она знат о своем приданом, как теперь?
– А вот мы ее и спросим, – решил Кольша, подумав, что от ее поведения и ответа будет все в его жизни теперь зависеть. Красива она, а что в голове у нее, он пока и не знает. Какое у нее сердце, какая душа, вот и ясно будет.
– Хорошо, – согласился старик, улыбаясь в бороду.
Варвара вернулась не скоро, поэтому Кольша успел слегка вздремнуть, а Арчи сгонял в деревню, где восстановил свои права вожака деревенской стаи. Ему это не просто далось, но лишний шрам не помеха настоящему псу. Кольша стоял у колодца в глубине двора, увидев Варвару, отчего-то вдруг голос потерял. Он хотел сразу подойти и спросить, пойдет ли она за него замуж. А тут с этим песком золотым, все как-то повернулось. Михеич, увидев Варвару, взял коня под узду и пошел в сторону реки.
– Пойду искупаю Ваську.
Варвара, вероятно почувствовав что-то, замедлила шаг и, увидев Кольшу, в дом не пошла, а подошла к нему.
– О чем думы думаете, Николай? – улыбнувшись, спросила она, глядя прямо в глаза Кольши.
Кольша не мог рта раскрыть от охватившего его вдруг волнения.
– Хочу спросить вас, Варвара, – наконец выдавил он из себя, краснея и не зная, что делать со своими руками.
– О чем? – сделав удивленный взгляд, чуть игриво спросила девушка.
– Вот если люди в беде и у тебя есть возможность им помочь, ты поможешь? – подбирая слова, медленно спросил Кольша, сделав, насколько мог, серьезное лицо.
Варвара ответила сразу, не раздумывая ни секунды:
– Конечно, а что случилось?
– Из нашей деревни люди в лагере сидят, и их можно выкупить за золото… – начал было Кольша.
– За золото? Где ж его взять-то, Николай? Хотя постой, у Михеича есть, он мне в приданое обещал… – Сказав, Варвара осеклась и замолчала. Затем, вглядываясь в глаза Кольши, она спросила: – Тебе это золото нужно? Мне оно ни к чему, забери.
– Золото действительно нужно, двух сестер и мать моего друга из лагеря выкупить, но к вам я не только за этим шел. Жена мне нужна, хочу дом в своей деревне поставить, детей хочу, жить там хочу с тобой, – выпалил он вдруг и замолчал, краснея и отдуваясь.
– Все сказал? – тихо спросила Варвара.
– Нет, не все. Люба ты мне, как тогда тебя увидел, так о тебе все время и думал. Вот, теперь все.
Варвара стояла молча, потупив взгляд, перебирая пальцами кончики платка. Время остановилось. Казалось, весь мир замер. Даже Арчи, на кого-то лаявший, замолчал, подошел к Кольше и, подняв морду, уставился на молчавшую Варвару.
– Ну так что? Согласна ты за меня замуж пойти? – тихо спросил Кольша.
Варвара посмотрела на Кольшу, на Арчи и тихо ответила:
– Согласная я.
Кольша обнял девушку, которая почему-то вдруг заплакала навзрыд.
– Ты чего, люба моя? – шептал, успокаивая ее Кольша.
– А кто с Михеичем-то останется? – тоже шептала в ответ девушка.
– А мы его с собой заберем, – осенило Кольшу. – Как думаешь, согласится?
Варвара перестала реветь, утерла нос и глаза и, обведя взглядом все хозяйство, прошептала:
– Не знаю, а здесь-то что, бросать все?
– Дак продаст, и все дела. А там обзаведемся со временем, а, Варь?
Варвара вдруг прижалась к Кольше так, что он почувствовал ее упругую грудь, и оттого совсем потерял голову. Он обнимал и целовал ее волосы, щеки, наконец, нашел ее губы, и они замерли в поцелуе, испытывая незнакомое еще им обоим состояние. Вероятно, они не остановились бы на этом, настолько сильно закипела страсть в молодых телах, но цокот кованых копыт по деревянному настилу остановил их. Михеич краем глаза глянул на них и спросил:
– Ну что, молодежь? Вижу, поладили меж собой? Али нет?
– Афанасий Михеич, прошу, благослови нас как отец, нет ведь у нас никого ближе, – с волнением, медленно проговорил Кольша, держа Варвару за руку.
Варвара стояла опустив глаза, вся зарделась от прихлынувшей крови и волнения.
– А ты что, дочка, скажешь? Согласна за него пойти?
– Согласна, – тихо ответила Варвара, счастливо улыбнувшись.
– Ну, значит, и быть тому, благословляю вас, дети мои, живите долго и счастливо, – сказал Михеич и перекрестил двумя перстами вставших на колени молодых. – По осени свадьбу и сыграем, так, что ли, Кольша? Дом-то успеешь к тому времени поставить али подсобить?
– Подсобить не помешает, Афанасий Михеич, рад буду. Только все одно не поспею с домом, сам понимаешь, сруб отстоять, осесть должен, а его еще вообще нет.
– А что ж ты девку замуж позвал, коли дома еще нет? Не правильно это, не по обычаю. Вот дом поставишь, тогда и за Варварой приходи. На том весь сказ.
Кольша понимал, что старик прав. Дом не поставил, куда невесту приведешь? Он это сызмальства, от отца своего знал. Мужик должен дом поставить, чтобы женщину в него привести, в свой дом, своими руками строенный. Тогда он настоящий хозяин в доме и глава семьи, и нет в том ни у кого сомнений. Так должно быть, и так будет.
– Да, согласный я с вами, значит, свадьбу на следующую осень назначаем, а пока дела мне надо кое-какие завершить, – сказал Кольша, потупив взор.
– Это какие такие дела у тебя появились? – вдруг встрепенулась невеста. – Я про тебя теперь все хочу знать.
Кольша глянул на Варю, и она смолкла, опустив лукавый взгляд.
– Ладно, решено. Вы тут поворкуйте, токмо без глупостей, а я пойду покемарю, устал немного. Кольша, Ваську поставь вон туда, на ветерок, и стреножь, а то убредет в тайгу, ищи его потом.
Кольша взял коня и, улыбнувшись Варе, повел его в дальний конец двора. Афанасий Михеич направился было в дом, а потом вернулся и, взяв Варвару за руку, увел ее с собой. Они недолго о чем-то беседовали, после чего девушка вышла из дома с корзинкой в руках и котомкой за плечом и направилась в сторону деревни. Кольша догнал ее уже за воротами.
– Варь, ты надолго?
– Кольша, дорогой, Афанасий Михеич велел к родне сходить, помочь по хозяйству, обещал он им, – ответила она.
– Надолго? – переспросил Кольша, уже наверняка знавший ответ.
– Как управлюсь, – ответила Варя, опустив глаза.
– Ты меня жди обязательно, осенью вернусь и тебя заберу.
– Какой осенью, следующей? – чуть не плача, спросила Варя.
– Нет, не следующей, а этой. Я все решу с домом, я его куплю срубом, и перевезем куда надо. – Он смотрел Варе в глаза. – Веришь?
– Верю, – сквозь навернувшиеся слезы ответила девушка.
– Можно я тебя поцелую? – закончив говорить, несмело спросил Кольша.
– Можно, – прошептали ее губы. И Кольша обнял Варвару.
Только они расстались, Афанасий Михеич позвал Кольшу в дом. Кольша, войдя, услышал:
– Поди сюда, жених, проходи, вот располагайся, здесь спать будешь. А Варька никуда не денется, будет тебя ждать, а пока пусть поживет у родни, от греха подале. Ты надолго у меня останешься?
– Зря вы так, Михеич, – вздохнув, сказал Кольша и ответил: – Завтра уйду, дел много.
– Мне видней, зря аль нет. Делай дела да возвертайся за невестой своей, только дом чтоб был. А песок золотой забирай, коль нужда в том есть. Варвара сама мне про то сказала. Вот так вот.
– Мне сначала надо в одно место наведаться, а оно не близко. Вернусь, тогда и заберу, если хватать не будет.
– Так ты в тайгу? За золотом? Смотри, Кольша, будь осторожен, не оплошай. Сейчас туда много народа разного подалось, и все хотят разбогатеть. Все через нашу деревню идут, разные люди, ох разные, – покачал он головой и нахмурил брови.
– Михеич, я ж в тайге вырос, – улыбнулся старику Кольша.
«В том-то и дело, что ты в тайге вырос…» – подумал Михеич.
Через неделю Кольша уже подъезжал к Иркутску, поезд ехал медленно со всеми мало-мальскими станциями и полустанками, где можно было выйти из прокуренного вагона, подышать свежим воздухом, купить кедрового ореха или картошки с соленой рыбехой.
Дважды милиция проверяла документы, пристально всматриваясь в лица пассажиров. У Кольши с документами был полный порядок, но, когда сверлили этим взглядом, даже ему становилось как-то нехорошо. Люди смолкли, и какое-то время после проверки ехали молча. Не смолкало только радио, крутившее песни Руслановой и Утесова, отчего на сердце у людей становилось действительно легко или, правильнее сказать, легче, потому что легко вряд ли кому было в эти послевоенные годы. Еще горевали вдовы, не забывшие своих мужей, еще ждали, надеясь на чудо, пропавших без вести. Война еще не закончилась в душах фронтовиков, просыпавшихся от страшных снов и боли ран. Кольше нравилось ехать в этом поезде: много разных людей, интересных разговоров и новых коротких, но насыщенных жизнью знакомств. Но вот скоро и Иркутск, а дальше только его ноги должны привести туда, где, по рассказу его друга и наставника Степана Макушева, лежит золото, кем-то сокрытое от глаз людских в давние времена. Кольша лежал на полке и вспоминал то время, когда Степан рассказал ему про это золото. Не так давно это было, а кажется, с тех дней прошла целая вечность, настолько это было далеко от этих мест и необычно. Иногда Кольше казалось, что те события ему приснились, что на самом деле их не было вообще. Но шрамы на его теле говорили, что это было.
Можно с уверенностью сказать, что на войне ему повезло. Побывав в самом пекле Сталинградской битвы, благодаря своему другу и командиру, он выжил. И остался жив, несмотря на то что попал в плен к немцам и был отвезен на непонятную и не известную никому до сих пор, далекую землю. Фашисты называли ее Новая Швабия, а те, кого туда привезли для рабства, – проклятым раем. Кольша смог сбежать от охраны, прыгнув в бурную холодную реку, едва уцелев от зубов огромной рыбищи, он выбрался на берег и спрятался. Его почти не искали, посчитав, что погиб. Из этой реки живым не выходил никто. А он ушел и долгое время выживал один в горах, а потом случилось чудо. Кольща встретил своих, советских разведчиков, проникших в эту занятую немцами новую землю, и только благодаря им вернулся на родину. Возвращение было непростым. Так уж случилось, подводная лодка, на которой они уходили от фашистов ледовым тоннелем, шла практически вслепую на самом малом ходу. Десятки раз корпус корабля трещал от ударов о стены тоннеля. Они могли погибнуть в толщах льда в любую минуту, но лодка прошла маршрут и вышла на поверхность. Все понимали, что это было равносильно второму рождению. Но это еще не все. До территориальных вод, где можно было встретить хоть какое-то советское судно, были тысячи миль. А топлива и продуктов на лодке было максимум на неделю хода. Вот тогда капитан и принял решение спасти оставшихся моряков и Кольшу в том числе, высадившись на ближайшей земле, куда сможет дойти их израненный ледовым переходом подводный корабль. До Большой земли не дошли, кое-как дотянули до островов. В бухту одного из них, из-за ревущего непрерывно шторма, с большим трудом вошли.
Остров оказался необитаем, но на берегу под скалами было нечто похожее на дом. Лачуга, собранная из обломков какого-то старого корабля, смогла вместить почти весь экипаж, но что делать дальше, никто не знал. Рация какое-то время работала, но их никто не слышал, надежда на связь себя не оправдала. Кроме мха и травы, на острове ничего не росло. Ни одного деревца, ни кустика. Голо и дико на нескольких квадратных километрах скал, окруженных постоянно ревущим океаном. Единственное, что было на острове в изобилии, – это пингвины и тюлени. Они совсем не боялись людей. Их, однако, было жаль, но голод заставил использовать их в пищу. Кольша тоже ел это жирное мясо, по вкусу чем-то похожее на куриное. Яйца пингвинов он, как ни пытался, заставить себя есть не смог. Красный желток и прозрачный белок вареного пингвиньего яйца отбивали у него весь аппетит. Нужно было как-то поддерживать огонь, но кроме мха на острове не было ничего, а наступали холода. Собирали по берегам после штормов водоросли, утепляли, как могли, лачугу. Убили несколько тюленей, их жиром топили единственную буржуйку. Лодка на якорях стояла недалеко от берега. Вахту на ней уже не несли, не было сил и смысла. Степан Макушев, здоровенный капитан разведгруппы, еще раньше стал по-отечески опекать Кольшу. Теперь они проводили вместе целые дни, научились рыбачить. Макушев тоже был сибиряк, из Забайкалья, им было о чем поговорить, вспоминая таежные просторы, изрезанные вдоль и поперек многочисленными реками с чистой холодной водой. Пресной водой, вкусной и сытной, а не такой, что им приходилось пить теперь, – ледниковой водой. Благо, конечно, что хоть она была. Кольша уже не помнил, сколько времени они были на этом острове, он дней не считал, но однажды пришло небольшое судно. Как понял Кольша, это были рыбаки из Аргентины, они оставили нашим на берегу немного муки, соли, после чего ушли, пообещав обязательно вернуться.
Однажды Макушев, как всегда, позвал Кольшу прогуляться к скалам. Они ушли довольно далеко, уютно устроились под скалой, насобирав мха и травы, устроили небольшой костер. Макушев, вспоминая прошлое, рассказал Кольше о том, что в забайкальской тайге на берегу одной из рек есть похожая скала, а под ней пещера, в которой с давних времен сокрыто царское золото. Макушев очень подробно рассказал Кольше, как найти эту речку и пещеру.
– Зачем ты рассказал мне про это? – спросил он Макушева.
– Знаешь, Кольша, мне когда-то про эту пещеру рассказал мой друг. Его звали Вангол. Он недавно погиб, геройски погиб, защищая родину. Так вот я его тоже спросил, зачем мне об этом рассказал. Тогда он мне ответил так: вдруг когда-нибудь на доброе дело те ценности понадобятся. Вот и я думаю, мне не сгодились, так, может, тебе потребуются, вот и весь сказ. А именно тебе почему рассказал? Так потому, что уверен в тебе, после того, что мы повидали, ты на злое дело не способен. Сердце в тебе доброе и храброе, парень, береги его, – ответил ему разведчик, взъерошив огромной своей ладонью волосы на голове мальчишки, и сказал, грустно улыбнувшись: – Ты обязательно должен выжить, выбраться домой, в Сибирь, и поклон от меня ей передать, а о том, где был и что видел, никому не говори, никому и ничего, понял?
– Почему?
– Если об этом узнают, начнутся поиски, а там, насколько мне известно, такая беда для всего рода людского сокрыта, не приведи господи ее открыть. Понимаешь? Слово мне дай, что нигде и никогда не расскажешь о том, где был и что видел.
– Даю слово, не буду о том говорить никогда и никому, – сказал Кольша.
– Вот и хорошо, выберешься отсюда, вернешься домой и заживешь, как все люди, счастливо и спокойно.
– Вместе выберемся, дядя Степан, – ответил тогда Кольша.
Он и не подозревал, что Макушев уже тогда понимал, что с этого острова уйти живым ему, как и многим, не удастся. Холод и цинга постепенно начали убивать людей. Общим решением экипажа подлодку вывели из лагуны и затопили. Когда рыбацкое судно вернулось, на острове в живых осталось половина экипажа. Макушев умер за два дня до их прихода. Все остальные были очень больны и слабы. Кольша держался, его молодой организм еще был крепок, он помогал всем до последнего дня.
Аргентинские моряки забрали на борт выживших и вывезли с острова. В порту Кольша ускользнул от встречавших судно полицейских. Не понравились они ему. Так Кольша оказался на побережье Южной Америки. Он неплохо знал немецкий язык, и это очень ему помогло. На одном из немецких сухогрузов он устроился помощником кока на камбуз и таким образом переправился в Португалию.
Потом, пройдя пешком почти всю Европу, добрался до Варшавы. Здесь в январе 1944 года через польское Сопротивление его переправили в партизанский отряд, действовавший в Западной Белоруссии. Когда его привели к командиру, он рассказал, как в Сталинграде его схватили и вывезли в Германию. Работал как раб на немецких плантациях, откуда сбежал, и теперь готов бить фашистов.
Он практически нигде не соврал, и ему поверили, взяли в отряд. Очень нужны были люди со знанием немецкого языка. В отряде он доказал, что не только хорошо знает немецкий язык, но и метко стреляет. Когда в конце сорок четвертого года отряд вливался в Красную армию, он уже был снайпером, на счету которого было пятнадцать фашистов. На вид, никто не сомневался, что ему уже восемнадцать лет, так он стал по документам на два года старше.
Войну Кольша закончил в Берлине, где опять же благодаря знанию немецкого еще два года служил в комендатуре. По демобилизации, конечно, поехал на родину, в Сибирь, и вот теперь снова в дороге. Кольша помнил все, но помнил и наказ Макушева никому о том не рассказывать, поэтому и молчал о Новой Швабии. К чему эти воспоминания, когда беда, накрывшая их деревню во время войны, до сих пор кровоточит. По лагерям сидят люди просто за то, что жили в тайге, не зная и не ведая о том мире, в котором уже много лет жила Россия. Их надо было вызволять из неволи любой ценой. Если для того нужно было золото, Кольша готов был его добыть там, где оно, по словам Макушева, лежало, ожидая своего назначения. Кольша думал, что Макушев, будь он жив, в этом согласился бы с ним.
Кольша уже был собран, когда показался перрон вокзала, и, поблагодарив за чай проводницу вагона, легко спрыгул на землю и прошел через толпу встречающих-провожающих. Он знал, его никто не встречает – некому. Пополнив в магазине свои запасы хлебом, солью и спичками, Кольша к вечеру уже шел тайгой по маршруту, рассказанному когда-то Степаном Макушевым. Все бы ничего, только шел Кольша без оружия, а уже на следующий день после ночевки увидел свежие медвежьи следы. Медведица и медвежонок подходили к его ночлегу по берегу ручья. Не тронули его, спящего у затухающего костра. Кольша решил больше не испытывать судьбу и принялся за работу. Несколько часов ушло на поиск нужной древесины для лука и стрел. К вечеру он уже натянул тетиву и выпустил для пробы первую стрелу в поваленный ураганом ствол сосны. Метров с двадцати он попал точно в середину. Получилось неплохо, кованые наконечники для стрел, припасенные Кольшей еще с довоенного времени, сгодились как нельзя лучше. Лук и короткое, как посох, копье вселили в него уверенность. Этим же вечером ему удалось подстрелить рябчика, и совсем стало жить весело. Жаль, Арчи пришлось оставить в деревне у Михеича. Опять на цепь посадили. Как он плакал! Кольша пообещал ему вернуться и уже забрать навсегда. Арчи, конечно, поверил…
Забайкальская тайга, куда он вышел через несколько дней, отличалась от енисейской только разве что количеством дичи. Глухаря и тетерева было не просто много, очень много. Как только он углубился в тайгу, уйдя от последнего населенного пункта, дикая природа предстала перед ним во всей красе и многообразии. В этих краях еще не валили лес, и он стоял, подпирая кронами синие небеса, как сто и тысячу лет назад. Реки, не тронутые драгами, струили свою воду в великое священное море Байкал, наполняя его чистотой и свежестью. Рыбеха плескала в заводях, глухари бродили по песчаным косам, всем было привольно и спокойно, пока не вторгался туда человек. Нету опаснее в тайге зверя. Кольша не был исключением, разве что бил дичь не для развлечения и азарта, а для пропитания своего. Не более того.
Он хорошо запомнил рассказ Макушева о том, как добраться до той реки, как найти пещеру, но Макушев ничего не сказал ему про предупреждение Вангола о том, что пещера не простая. Может быть, потому, что сомневался, что Кольша ее найдет, а может быть, он сам про то не поверил Ванголу. Так или иначе, Кольша ничего об этой пещере не знал, когда вышел к той незаметной таежной речке. Лошадиная голова, вырубленная когда-то из огромного корневища, была цела, чуть покосилась, почернела от времени, но от того еще страшнее стала. Кольша пришел к скале и за замшелым валуном увидел темную дыру входа в пещеру. Судя по всему, много лет здесь не ступала нога человека, да и звери не натоптали троп у этого места. Кольша решил заночевать, а с утра уже заняться пещерой. Он, как всегда, заготовил на ночь дров, пару сухих крупных валежин уложил по ветру, настелил лапника и как раз чиркнул спичкой, чтобы запалить кусок бересты для костра, как что-то его остановило. Он прислушался. Где-то рядом он услышал шум. Кто-то шел по тайге, вероятно, берегом речки. Плеск воды и скрип речной гальки под ногами свидетельствовали об этом. Уже были сумерки, совсем скоро стемнеет, и Кольша понимал, что те, кто шел, должны были вот-вот остановиться на ночлег. Хорошо, что не успел разжечь костер, подумал Кольша, затаившись. Ему сейчас необходимо быть одному. Шум шагов постепенно стих, он услышал голоса.
– Здесь станем, скоро совсем стемнеет. Давайте дровишек на костер пособирам, пока ишо видно.
– Сухарь, воды черпани в котелок для чая.
– Далеко еще идти? Ты, Леший, сказывал, седня доберемся.
– Дак мы и добрались, здесь это рядом совсем, утром проведу прямо к входу.
– Эт хорошо, а то уже ног не чую…
Кольша по голосам понял, что пришли четверо. Один из них пожилой человек, тот, что их привел. Трое других взрослые мужики, судя по разговорам, люди не таежные, скорее всего, городские. Кольша таких в партизанском отряде насмотрелся, гонористые, а костра в дождь разжечь не смогут. Кто же они, чего им надо, неужели тоже пришли за золотом в пещеру? Макушев говорил, что о ней никто больше не знает. Видно, ошибался капитан. Кольша осторожно, стараясь не шуметь, собрал нарубленный лапник и унес в ложбинку подальше от пещеры. Там же среди больших камней и решил переночевать, но уже без костра, хорошо, было чего пожевать из солонины сушеной. Устроившись поудобней, он быстро уснул, понимая, что придется встать рано и посмотреть на пришедших поближе. Еще до рассвета Кольша проснулся. Осторожно, как на охоте, вооруженный луком, он стал подходить к месту, где спали, у еще дымящего костра, люди. В отблесках вдруг вспыхнувшего на мгновение пламени он увидел троих спящих рядом мужиков. Судя по одинаковым кирзовым сапогам, они были военные. Рядом, небольшой пирамидкой, стояли три карабина и лежали вещмешки. Около стоявшей рядом листвяжины спал в полусидячем положении худощавый бородатый старик. Сначала Кольша не разглядел, а потом увидел, что старик-то был прикован цепью к дереву. Одна рука его полувисела, скованная наручником. Он спал, тяжело дыша и постанывая.
Кольша, не ожидавший такого, отполз подальше от этого стойбища и попытался понять, что бы это означало и что ему делать. Первое, что приходило на ум, – надо освободить этого деда. Как бы там ни было, а держать человека связанным неправильно. И делать это надо было сейчас, пока те трое спят. Кольша быстро вернулся к костру, в первую очередь забрал стоявшие карабины и отнес их в сторону, припрятав во мху. Один карабин оставил себе и вернулся уже к старику. Он взял тонкую веточку и провел ею по лбу спящего человека. Тот дрогнул бровями и рукой провел по лицу. Кольша повторил, и дед медленно открыл глаза. Перед ним, склонившись в упор, сидел Кольша, приложив палец к губам. Старик удивленно вскинул свои лохматые брови и вытаращил глаза. Кольша еще раз показал ему, что тот должен молчать. Вытащив из кармана большую булавку, Кольша ловко открыл наручник, чем еще раз удивил деда. Те трое продолжали спать, спокойно похрапывая у тлеющего костра. Кольша вместе с дедом, осторожно ступая, ушли, по пути прихватив карабины, старик забрал и свой вещмешок.
Поднявшись на сопку километра на полтора, они встретили рассвет и, наконец, заговорили.
– Ты, малец, кто такой будешь? Не ангел-хранитель, случай? Ась?
– Не, дедушка, я не ангел, я Кольша, а вот вы кто и чего вас, как собаку, эти мужики на привязи держали?
– И не говори, сынок, попал я с ними в переделку… Расскажу на досуге. Не знаю, благодарить мне тебя аль нет. Но это потом. А сейчас-то чего делать будем? Они ж проснутся, а меня и оружия нет. Они ж искать кинутся! А мы рядом, а ежли нагонят, ты, сынок, их что, стрелять будешь?
– Вы сначала скажите, кто вы и кто они и зачем сюда пришли?
– Дак некогда лясы разводить, уходить надоть подале, а там уж и расскажу… – как-то забегав глазами, засуетился старик. Это очень не понравилось Кольше. Он в упор посмотрел на старика, заставив его замолчать.
– Нет, так дело не пойдет. Рассказывай, дед, кто вы такие и зачем сюда пожаловали, – твердо спросил Кольша, при этом он дослал патрон в ствол карабина, привычно передернув затвор.
Старик как-то сник, закрыл лицо руками и некоторое время молчал. Потом убрал руки, и Кольша увидел глаза, взгляд которых был наполнен одновременно страхом и какой-то животной злобой. Взгляд был настолько безжалостен, что Кольша машинально направил ствол карабина прямо в лицо этого человека.
– Не балуй, парень, ружьем-то, я тебе живым боле нужен, чем покойником, – прошептал старик.
– Говори, дед, я тебя слушаю, – сказал Кольша, не опуская карабина.
– Хорошо, слушай, – ответил старик. – Давно началась эта история, еще в Гражданскую войну, когда большевики царя-батюшку погубили. Я тогда молодой был, служил в казачьей сотне, и был мне сотник наш, как отец родной. А звали его Петр Петрович Сысоев. Так вот, в конце девятнадцатого года, зимой, перед тем как чехи сдали адмирала Колчака красным в Иркутске, наш сотник получил последний приказ адмирала – спасти золотой запас. Отбить у чехов эшелон с золотом. Но выполнить его мы не смогли, чехи не дали, мы сумели только один вагон отцепить и перегрузить на лошадей, и то не все. Но что смогли, вывезли вот в эти места и спрятали. Мало кто из наших отсюда живым ноги унес. Всех почти неведомая сила на тот свет прямиком отправила. Всех, кто в пещеру ходил, прибрала, а мне свезло тогда. Петр Петрович меня на охоту определил; пока все ящики да торбы с золотом таскали, я по рябчиков пошел. Хорошо я их стрелял тогда, манок у меня был из гильзы револьверной, вот он меня и отправил, заодно и дорогу посмотреть, как дале двигаться. А когда я вернулся, спужался сильно, молодой совсем был. Бес в казаков вселился. Стреляли друг в друга, шашками рубали, я и убег тогда в тайгу. Долго плутал, пока к железной дороге вышел. А вышел – чуть красным в лапы не угодил, еле отбился, отлежался в тайге, и, слава богу, казачки атамана Семенова на меня вышли. Вот с ними я и ушел в Манжурию, потом в Китай, потом аж во Франции оказался. Веришь?
– Говори дальше. Верю я тебе, ничего необычного ты не сказал, но ты пока ничего и не ответил на мой вопрос, – спокойно ответил Кольша.
– Так вот, – продолжил старик. – Никому я про это не рассказывал все эти годы, клятву мы все дали, еще когда везли это золото. На кресте поклялись молчать про то. Когда немцы на Францию напали, я пошел на войну, записался добровольцем и в первом же бою угодил в плен. Контузило меня во время артобстрела, когда очнулся, наши уже отступили, и немчура вокруг. Шесть лет в лагере военнопленных работал на угольной шахте в Силезии, пока русские не освободили. А освободили – и на допрос. Выяснилось мое белогвардейское прошлое, я и не скрывал ничего, я же давно гражданин Франции, а меня в эшелон и в лагерь, в Сибирь родную. Вот так вот. – Старик замолчал, покачивая головой.
– И что с того? – спросил Кольша.
– А то, что я не хочу помирать в лагере, как собака бездомная. У меня во Франции жена и двое детей, уже взрослые, поди, внуки уже есть, а я тут! – В глазах старика вновь зажглась ненависть. – Вот те трое, что остались у костра, пообещали мне за золото это свободу и возвращение во Францию, понял ты? Да, они меня, как собаку, на привязи держат, потому как я зэк, а они вертухаи лагерные. Вот я дурень! А теперь что будет? Зачем ты меня увел? Веди назад!
– Поздно. Они уже проснулись и готовы тебе, дедушка, голову оторвать. Неужели ты им поверил про свободу? Я еще вчерась слышал, как они про тебя говорили. Когда ты по дрова для их костра пошел. Тот, который Сухарь, сказал – скорей бы тебе башку свернуть, надоело тащиться за тобой. Другой ответил – покажет место, и в расход. Так что зря ты на меня серчаешь. Лучше скажи, как тебя величать, а то неудобно как-то. Вы человек пожилой, а я не знаю, как к вам обращаться. Не Леший же, как вас те кликали.
– Можешь и так называть, я уж привык, а вообще-то я Алексей Алексеевич Духов, потомственный кубанский казак, – ответил старик и молча заплакал. Слезы скатывались по его щекам, прячась в бороду.
Кольша смотрел на него, и ком подступал к горлу. Вспомнил он своих родичей, стариков и старух, сгоревших заживо тогда в деревне.
– Ладно, все ясно, уходим, Лексеич, надо подальше отойти от твоих друзей. Не ровен час, найдут нас, не хочу грех лишний на душу брать, – сказал Кольша, поднимаясь.
– Ну коль они так решили, тогда мне ходу назад нету и Бог меня простит за их постылые душонки. Я, парень, столь натерпелся, столь видел, что тебе и не снилось.
Они поднялись по склону и пошли в пойму другого ручья, не оборачиваясь назад. Кольша бы почуял погоню, но ее не было.
– Ах, сука! Ушел, гад! Ушел Леший! Как он мог наручник расстегнуть?! – орал Гаврила Сухарев, бегая туда-сюда около затухшего костра.
Двое других, продрав глаза, не сразу поняли, о чем он орет.
– Как ушел, когда? – закричал уже другой, вероятно, старший в группе. – Да я вас сгною, Ширшов, ты же должен был охранять его с четырех утра! Ты чё, под трибунал захотел? Найти! Догнать! Смотрите следы, куда он, доходяга, денется, далеко не уйдет! А где оружие? – и тут последовал такой отборный мат, что местные дерева, наверное, готовы были бы от стыда сбросить листву. – Он не мог уволочь три карабина! Ищите, он их где-то здесь спрятал!
Часа два они искали оружие вокруг, затем, собравшись у костра, долго молчали.
– Что делать будем, товарищ лейтенант?
– Не знаю, следы этого Лешего видел кто?
– Нет. Наверное, он в обратную подался, путь-то отсюда один, к железке, там его, гада, перехватывать надо…
– Твою мать, почти десять ден сюда добирались, чтобы отсюда несолоно хлебавши назад топать, а если этого Лешака не перехватим, еще и под трибунал? Нет. Надо его догнать и задачу, поставленную нам, выполнить. Хрен с ними, с этими карабинами, его найдем – и оружие найдем. Давайте еще раз внимательно по кругу, где еще не затоптано! Вперед!
Еще через час Сухарь крикнул своим:
– Здесь, здесь следы, сюда он ушел, вот смотрите!
Через четыре часа скорого хода по тайге они вышли к берегу ручья, где следы терялись в воде.
– Вот и все! Теперь мы его уже не сыщем. Куда идти? Туда али туда? Эх, собак нет!
– Теперь мы с вами вместо собак. Если не найдем этого Лешего, мы еще лагерным псам завидовать будем! – Отдышавшись, старший скомандовал: – Разделяемся и по ручью – я вверх, вы вниз, если через час следов не находим, возвращаемся сюда же. Если не вернулся, значит, нашел след и ждешь остальных. Ясно?
– Ясно, пожрать бы…
– Пожрешь, когда найдем, вперед!
Прошло больше двух часов, когда они вновь встретились. По усталым и злым лицам было видно – следов не нашли, да и откуда им взяться, если Кольша и старик давно уже были у них за спиной. Схоронившись в укромном месте, они просто выжидали, когда их преследователи, потеряв всякую надежду, уйдут. Кольша, хорошо спрятав оружие, с одним луком, осторожно следил за конвоирами, которые все никак не могли понять, куда делся их проводник. Следов в тайге читать они не умели, потому и не догадались о том, что с их подопечным случилось. Наступил вечер, они вернулись к своей стоянке. Кольша смог незаметно подобраться и хорошо слышал, о чем они говорили.
– Сейчас перекус и спать. Рано утром уходим. Надо успеть перехватить его. Он не сможет двигаться быстрее нас. Догоним. Дыхла ему не хватит.
– А если он не ушел? Если здесь затаился и ждет, когда мы уйдем, ему же золотишко надо взять, чтобы жить как-то.
– Ты думаешь, он про золото правду говорил? А если это была красивая сказка, на которую наш хозяин купился? Что мы ему скажем? Убег Леший, обвел нас и его вокруг пальца?
– Даже если и так, этого гада надо догнать и шлепнуть. Потому как, если его другие наши заметут, тогда нам всем крышка.
– Он сказал, что мы рядом совсем, может быть, посмотрим окрест да и найдем ту дыру в скале, может, и он там отсиживается. А, командир?
– Пока ходили, я поглядывал, этих скалок и камней здесь немерено. Но входа в подземелье не заметил. Может, он и не соврал, для чего было в такую даль забираться? При желании он бы и раньше убег, коль с наручником мог справиться. Что-то не так здесь. Прав ты, Сухарь, надо здесь все тщательно посмотреть, вдруг найдем золото. Тогда все проще будет, выйдем к железке, сообщим о побеге с этапа. Куда ему деться, найдут и к нам же и доставят. Риск, конечно, есть, но, если золото царское найдем, нам все спишется. Все, решено, завтра с утра все здесь осмотреть, шмон по полной программе, ясно?
– Так точно, если есть здесь пещера, найдем.
Этой ночью Кольша расспросил подробнее Алексеича о том, что за договоренность у него была с хозяином, так называли начальника лагеря. Оказалось, все просто. Алексеич сам напросился на прием к хозяину и рассказал о золоте, спрятанном в пещере. Тот сначала не поверил, а через неделю вызвал и спросил, сможет ли он показать место. Старик согласился при условии, что его после этого выпустят на свободу с документами на выезд из СССР. Хозяин, начальник лагеря, полковник, пообещал, и Алексеича сразу перевели в больничку, где он две недели набирался сил на усиленном пайке, а потом его переодели, и он, вместе с тремя вертухаями, отправился в дорогу. Официально его якобы конвоировали на допрос в Иркутск, фактически же он должен привести сопровождавших к месту, где, по его словам, спрятано золото. Если все произошло бы так, его возвращали в лагерь и освобождали. Он поверил, да и выхода другого у него просто не было. А в сопровождение ему определили троих самых преданных хозяину надсмотрщиков. Лейтенант МГБ Медведев, по поручению начальника, возглавил группу. О нем в лагере ходила слава палача и убийцы. Лейтенант любил исполнять расстрелы, убивал при попытке к бегству, причем убивал не сразу. Стрелял в ногу и спрашивал зэка – тебе больно? Затем стрелял во вторую ногу и снова спрашивал, и только потом добивал истекающих кровью людей выстрелом в лоб. При этом смотрел им в глаза. Сержант Сухарев был его подручным и мало чем отличался от лейтенанта. Он, по его команде, заставлял заключенного имитировать попытку побега. Сорвет шапку с головы зэка и бросит в сторону, в сугроб. Тот за шапкой, а ему в спину лейтенант из нагана – при попытке к бегству. В ужасе держали они бригады, с которыми выходили на работы в тайгу. Третий, старшина Ширшов, был абсолютно тупым, но здоровым от природы и исполнительным служакой. Выносливый и молчаливый, он мог работать как лошадь, пока не упадет. Старшина был лично предан своему командиру лейтенанту Медведеву, потому что именно Медведев женат на его дочери. Но отношения между ними никогда не выходили за рамки служебных.
Рассказывая о себе, Алексей Алексеевич ничего уже не утаивал. Он понимал, что жизнь его сейчас зависит от простой случайности, от этого молодого парня, невесть как набредшего на них в этой глухой тайге. Ему показалось странным только одно: Кольша никак не отреагировал на его рассказ о сокрытом здесь золоте. Как будто знал об этом.
– Извини, мил человек, а сам-то ты зачем здесь объявился? – спросил он Кольшу.
– За золотом пришел, да на вас наткнулся, – прямо ответил Кольша.
– Вот те на! – удивился старик столь прямому ответу. – А ты откуда про это знаешь?
– Мне про это мой друг рассказал, считай перед смертью, тоже, кстати, казак был, Макушев Степан.
– Не помню такого, в нашей сотне его точно не было, я всех наших станичников знал. Значит, про эту пещеру еще кто-то прознал, не все тайну сберегли, как и я, грешный…
– Да, Лексеич, теперь про это золото все узнают. Они не уйдут. Они решили искать завтра вход в пещеру. А он совсем с ними рядом. Просто внимательно осмотрят скалу, что чуть выше их стоянки, и все. Так ведь?
– Так, так, – кивнул старик.
– Надо что-то до утра сделать, а что, если честно, я не знаю.
– Может, поубивать их, гадов, у них оружия-то нет. Только один наган у Медведева.
Кольша посмотрел на старика.
– Я людей убивать не буду, война давно кончилась.
– Это для тебя, парень, она кончилась, а для меня нет. Видел бы ты, что они с людьми в лагерях делают. Я сидел в концлагере у немцев, а теперь здесь. Так вот у немцев хоть понятно было, за что ненавидят, а и то легче приходилось. Там плохо, но кормили, чтобы силы для работы были. А здесь кормят такой баландой, чтобы скорее сдохли. Норму не выполнил – вообще полпайка долой. Слово не так сказал – в кандей на хлеб и воду, и то не каждый день! Народ в лагерях мрет, а им хоть бы что!
Старик помолчал, горестно покачивая головой, и продолжил:
– Все время думаю, за что русский русского в могилу загоняет? И не просто загоняет. С какой-то звериной ненавистью мучает. Надели на него форму, дали в руки винтовку, и превращается он в изверга. А отличается-то чем? Он с одной стороны колючки, а я с другой… Что за времена такие настали, русских людей, казаков, что испокон веков за Россию кровь проливали, предателями сделав, изничтожили под корень. Я в один эшелон с казаками попал, с теми, которых в сорок пятом году, летом, под Линцем, англичане советским войскам «передали». Представляешь, парень, сопротивляясь англичанам, отказываясь грузиться в машины, казаки, их несколько тысяч было, встали в огромный круг, старики, женщины, дети в середку. Сцепили руки и запели молитвы, а солдаты английские просто открыли по ним огонь, а потом стали давить танками. И живых, и мертвых, и женщин, и детей. Всех подряд, убитых, раненых, грузили в машины и увозили на станцию, где перегружали в вагоны. Представляешь, всех – убитых и раненых – в одни вагоны, под пломбы, и на советскую сторону. Уцелело несколько сотен, те, кто ранен был и чудом выжил. А это же русские люди… – Старик смахнул слезу и опустил голову. Он долго молчал.
– Вот что, Алексей Алексеевич, вижу, что тяжело тебе, понимаю, что хочешь ты родных своих увидеть, но ради этого кровь мы проливать не будем, понял? Ты сказал, что вас целая сотня казаков это золото везла сюда. Так это сколько ж вы привезли? Видать, много.
– Сто семьдесят лошадей вьючных, окромя верховых, в обозе шло. Много здесь в пещере, очень много золота, и в монете, и в слитках.
– Так давай подождем спокойно, найдут они золото, возьмут, сколь смогут, и уйдут, а мы свое возьмем и тоже уйдем, а? И все живы и довольны. Как считаешь, Алексей Алексеевич?
– И то верно, – вдруг улыбнулся старик. – Пущай найдут и возьмут, сколь смогут, а мы посмотрим, как это у них получится.
– Что ж, на том и порешим, – подвел итог Кольша. – Давайте спать.
Утро выдалось холодным и ветреным. Налетевшие откуда-то облака сплошь закрыли небо и сеяли мелким дождичком, пропитывая все холодной влагой. Начавшись еще затемно, дождь изрядно испортил настроение спавшим без укрытия конвоирам. Наспех сооруженный шалаш не помог. Они насквозь промокли и пытались согреться у костра, который тоже заливало дождем. Медведев, махнув рукой, завернулся в имевшуюся у него плащ-палатку и лежал в шалаше, а Ширшов с Сухаревым в мокрых суконных шинелях суетились у костра, поддерживая огонь. Светало быстро. Ветер усилился и разорвал облака, дав возможность солнышку погреть зябкую землю. Костер разгорелся, и чайник наконец закипел. Кольша наблюдал издали, как конвоиры пили чай, а затем двинулись цепью вверх по склону, как раз в направлении скалы, под которой и был вход в пещеру. Кольша обнаружил его раньше, но внутрь не пошел, боясь нарушить целостность сплошного мха, застелившего всю поверхность земли перед темнеющим входом.
Через полчаса Медведев, вышедший к этому месту, крикнул остальным:
– Идите сюда, я нашел. Вот он, вход в пещеру, о которой Леший говорил. Давненько здесь никого не было, смотрите, мох поднялся, прям как перина. – Медведев убрал наган в кобуру и шагнул к отверстию в скале. За ним в пещеру, жужжа динамо-фонариками, вошли Ширшов и Сухарев.
Кольша и старик подошли ближе и, укрывшись за камнями, стали ждать. Прошло больше часа, из пещеры никто не возвращался. Кольша несколько раз подходил к проему в скале и прислушивался, но ничего не слышал. Прошло еще два часа – никого!
– Они не могли там заблудиться? – спросил Кольша.
– Не знаю, я в пещере не был, но я видел потом, что стало с казаками, которые там побывали. Они посходили с ума. Видать, парень, ничего не изменилось. В этой пещере золото нечистая сила охраняет. Не выйдут они обратно, и нам уходить отсель надо.
– Мне про нечистую силу Степан ничего не сказывал. Надо дождаться, когда они выйдут. Мало ли что случилось, а вдруг там завал какой, и они откапывают выход…
В это время послышался крик, он глухо выкатился из темноты пещерного проема.
– Ты слышал или мне показалось, будто кричал кто?
– Слышал.
– Значит, живы они, выходят, давай немного подале станем, чтоб не заметили.
Старик с Кольшей отошли подальше и затаились. Время тянулось невозможно медленно. От нетерпения Кольше хотелось уже самому пойти в эту пещеру, но Лексеич предупредил его желание своим рассказом. Прошел еще, наверное, час, когда они услышали какой-то шум. Кольша присмотрелся и увидел, как из темного жерла пещеры выползает человек. Это был один из конвоиров, но лица не было видно. Он вылез оттуда наполовину и замер без движения. Несколько минут прошло в полной тишине. Никто больше из пещеры не показался, и тот, который выполз, лежал неподвижно.
– Надо посмотреть, что с ним, – сказал Кольша и, взяв наперевес карабин, отправился к пещере.
Старик молча пошел следом. Когда они подошли, Кольша отдал карабин Лексеичу, а сам вытащил и положил на спину выползшего из пещеры конвоира. Это был Ширшов. Он не дышал, он был мертв. В его открытых глазах и на лице застыл необъяснимый ужас и мольба о помощи.
– Вот таки дела… – проговорил Лексеич, убедившись, что старшина мертв. – Уходить отсель надоть.
Кольша решил осмотреть карманы покойного и вытащил армейскую книжку и удостоверение личности старшины НКВД Ширшова Ивана Самойловича 1914 года рождения. На всякий случай Кольша забрал их.
– Что, и не похороним? – спросил он старика.
Тот, покосившись на вход в пещеру, молча отрицательно качнул головой.
– Уходить отсель надоть, – повторил он.
– Нет, надо похоронить покойного, коль он на свет с того света выполз, – сказал Кольша и, подхватив тело под мышки, потащил вниз по склону к реке.
Лексеич, потоптавшись на месте, взял оставленный Кольшей карабин и пошел следом, что-то бормоча и то и дело оглядываясь.
– Думаешь, остальные выйдут? – остановился отдышаться Кольша.
– Не выйдут, там, верно, покойников много, сама преисподняя, хорошо, что мы туда не пошли…
– Как же ты хотел золото им отдать?
– А я этого и не сулил, я обещал показать, где оно лежит…
– Да, Лексеич, хитер ты, да только вот мне-то золото вправду нужно, говорил же я тебе зачем. Родичей из лагеря выкупить. И что теперь делать?
– Ты, парень, жить хочешь?
– Ясное дело, хочу, – ответил Кольша.
– Вот он тоже хотел и жить, и золота, видишь, чем это закончилось? Что-то в этой пещере людей убивает. Не дает золотом завладеть. Я, как сейчас, помню, с какими глазами тогда еще казаки друг друга резали. Вот с такими же, безумными. А золото из этой пещеры ни один человек не достанет, ты же сам все видел. Трое здоровых мужиков туда ушло, а токо один возвертался, и то мертвый.
– Да, Лексеич, твоя правда. Что делать-то будем?
– Этого похороним, раз уж взялись, и назад пойдем, а что еще делать.
– Дак я-то ладно, а ты-то куда пойдешь, снова в лагерь? И что ты там скажешь, если еще доберешься? У тебя ведь, Лексеич, ни документов, ни денег, ничего нет.
Старик молча слушал, согласно кивая.
– Ладно, я счас за лопаткой схожу, видел у них саперную, закопаем покойника, а потом решим, как тебя спасать, не брошу я тебя, – улыбнулся Кольша.
Когда на берегу Кольша соорудил нечто подобное кресту и поставил на свежую могилу, Лексеич спросил:
– Ты старой веры, что ль?
– Да, старой, истинной веры православной, а как ты узнал? – удивленно ответил Кольша.
– Дак крест ты осмиконечный соорудил, я токо у староверов такие видел, нательные.
– И где ты их видел?
– Дак в лагере, несколько человек вашей веры срок тянут, молятся втихую, особняком держатся, хорошие мужики.
– А фамилии ты не знаешь?
– Нет, Кольша, не знаю, не запоминал, там, Кольша, не до фамилий чужих, там свою бы не забыть.
– А где этот лагерь?
– В тайге, если честно, я толком и не знаю, недолго я там чалился, перевели меня, лагерей там много, одно название Краслаг.
– Ладно, я пока все думал, как тебе помочь. Вот документы этого Ширшова, если тебя побрить, а усы оставить, одежду, что с него сняли, надеть, проскочить поездом до Красноярска, думаю, сможем. А там в тайгу, в деревню к нам, мы далеко от власти всякой живем, глядишь, потом какие документы придумаем, а?
– А ежели задержат нас вместе, тебя за сокрытие беглого тоже в лагерь упекут. Ты про то думал? – поглядел в глаза парня старик.
– Упекут так упекут, а бросить я тебя не брошу. Давай тогда пехом, тайгой в мои края топать. Только далеко это и тоже небезопасно. Ежли на таежной дороге задержат, проверять досконально будут, тут уже эти бумажки не спасут. – Кольша встал и направился к еще дымившемуся кострищу.
Алексей Алексеевич постоял немного и пошел следом.
– Хорошо, Кольша, переоденусь я вертухаем, рискнем. Только заглянуть надо еще в одно место.
– Куда заглянуть?
– Да это здесь, рядом. Понимаешь, когда я тогда охотничал и вернулся к пещере, тут такое было, ужас! Я тогда убежал и спрятался. Потом, через несколько дней, вернулся посмотреть. Надеялся кого-то из своих встретить. Но живых не было, а если и были – ушли. Зато около пещеры на земле нашел рассыпанное золото в монетах, видно, какая-то кладь продырявилась. Я это все собрал и припрятал тогда. Не знал, что меня ждет. Так вот теперь время пришло это забрать, если, конечно, оно на месте. Так что, Кольша, не зря ты сюда добирался, будет тебе доля для родичей твоих.
– Ну, Лексеич, однако ты их перехитрил.
– Ага, перехитрил. Если бы не ты, шлепули бы они меня за милую душу, и все. Или, того хуже, с собой в эту преисподнюю увели…
– Может, и так, – согласился Кольша.
Когда пришли к месту, где Лексеич спрятал почти тридцать лет назад золотые монеты, пришлось изрядно попотеть, прежде чем обнаружить его тайник. Но все было цело: тысячи золотых монет царской чеканки тускло поблескивали в лучах заходившего солнца. Пересчитывать не стали, незачем. Кольша и представить себе не мог стоимость этих денег, поэтому с простым любопытством рассматривал монеты разного достоинства. Лексеич смотрел на него и завидовал – вот чистая душа! Знал бы он, какой кровушки стоили эти царские червонцы. Сколь народу честного полегло ради них…
Все унести они и не смогли бы – более двух пудов золота припрятал старик, – да и не собирались. Взяли по пятьсот монет червонцами, получилось по пять тысяч золотом. Остальное золото опять оставили в укромном месте, там же и карабины спрятали, и двинулись в обратную дорогу.
Через десять дней они были на станции в Иркутске. Алексей Алексеевич, побритый и отмытый в домашней баньке, куда они сходили, познакомившись в пригороде с инвалидом войны, выглядел почти как Ширшов на фотке в удостоверении. На вокзале кассирша выдала билет, особо не вглядываясь в лицо энкэвэдэшника. Кольша, по настоянию старика, покупал билет отдельно, но в тот же вагон. Решили ехать особо не общаясь, но и не терять друг друга из виду. В случае чего – незнакомы, просто попутчики. Лексеич согласился пока пожить в тайге с Кольшей, поскольку до Франции из этих мест ему было добираться как до луны. А туда, в солнечный Лион, где, как он был уверен, до сих пор ждала его жена, он очень хотел. Здоровье, подорванное в лагерях, все чаще давало о себе знать. Уже не раз он останавливался в тайге, когда сердце замирало в груди и нечем становилось дышать. Но он готов был идти хоть пешком через границу с Китаем, а потом тем же путем, как после Гражданской войны, в Европу. Хотел, но, понимая, что сейчас он просто физически не выдержит, согласился с Кольшей. Тот рассудил по-своему, но верно: сначала надо просто выжить, уцелеть, а потом уже и дальше подумать, как и что…
Благополучно добравшись до Красноярска, вышли из города на Енисейский тракт в надежде на то, что смогут уехать дальше попутными машинами. Немного устав, присели под раскидистую ель на обочине дороги и уже собрались было перекусить, как услышали шум мотора. Грузовик, не доезжая их, вышедших к обочине, резко ударил по тормозам, и из кузова выпрыгнул сначала один, а за ним еще несколько сотрудников милиции. Кольша и Лексеич совсем не ожидали такого оборота.
– Так, граждане, стоять на месте! Предъявите документы! – еще издали крикнул им подходивший офицер.
– А что случилось? – спросил Кольша, предъявляя справку о демобилизации и военный билет.
– Зэки сбежали из лагеря! Вы тут никого не видели? – прочитав документы и внимательно сверив Кольшино лицо с фотографией, ответил офицер.
– Нет, – сказал Кольша.
Офицер подал ему документы и повернулся к Лексеичу. Тот стоял без кровинки в лице.
– Документы, старшина! Ты что, оглох?
Старик вдруг охнул и повалился набок. Кольша успел подхватить его и не дал упасть, осторожно уложил на землю.
– Что с ним?
– Не знаю, товарищ старший лейтенант.
– Кто он тебе?
– Никто, попутчик… – ответил Кольша.
– А ну, достань его документы.
– Ему плохо, он задыхается, нужна помощь! – закричал Кольша, пытаясь расстегнуть шинель и гимнастерку надрывно хрипевшего старика.
Офицер нервно оглянулся, махнул рукой и побежал к своим сотрудникам.
– Кольша, – еле слышно прошептал Лексеич, – забери там, в мешке… Уходи, оставь меня…
– Нет, держись, сейчас я помогу, – говорил Кольша, пытаясь приподнять над землей запрокидывающуюся голову старика.
Офицер вернулся с сержантом.
– Посмотри, что с ним? – приказал он сержанту.
Кольша отошел в сторону, почувствовав, что Лексеич простился с жизнью.
Сержант склонился над стариком, приложил пальцы к шее.
– Все, помер старшина, наверное, приступ сердечный, без вскрытия точно не скажешь.
– Грузите его в машину – и в покойницкую. А где парень, здесь был? Вот едрена корень, надо было его как свидетеля допросить.
Кольша в это время, прихватив мешок Лексеича, что есть сил бежал перелеском в сторону от дороги. Так Кольша стал, наверное, самым богатым на берегах Енисея человеком, но он об этом даже не думал. Не до того – нужно было скрыться от милиции, не дай бог, обыщут. Вот тогда будет совсем плохо. Тогда все напрасно, и смерть Лексеича в том числе. Старик испустил дух у него на руках. Сердце не разрывалось от жалости, Кольша уже привык к потерям. Ему было просто больно осознавать, что из его жизни ушел еще один хороший человек, к которому он успел привыкнуть и которому доверял.
Часа через два Кольша уже сидел на берегу Енисея и наблюдал, как небольшие баржи, с какими-то товарами, спускаются вниз по реке. Он решил пройти берегом до ближайшего селения, купить там лодку, чтобы сплавом дойти до деревни, где его ждала Варвара. Последнее время он каждый день думал о своей невесте. Вспоминал ее губы и глаза, ее объятия, и ему становилось тепло на душе. Кольше хотелось быть с ней, он устал быть один. Возможно, это была минутная слабость, но он все чаще думал о том, что хочет ее забрать прямо сейчас и увезти с собой. Но это было неправильно, не по традициям, он понимал это. Надо было строить дом, теперь у него были деньги. Но на эти деньги, к сожалению, ничего не купишь. Не в ходу в Советском Союзе царские червонцы. Об этом он знал, а вот как их поменять на советские рубли, Кольша не знал, и в этом была большая проблема. Целый мешок золотых монет, а буханку хлеба не купить, тем более хлеб в том селе, куда он вышел берегом Енисея, вообще не продавался. Хлебушек был по карточкам, а карточек у Кольши и подавно не было. Их выдавали по месту жительства, в сельсовете, а у Кольши ни места жительства, ни сельсовета, только голова да ноги и золотых червонцев тысяча монет… Что делать? Кольша уже пожалел, что оставил в тайге лук, не раз по дороге на тетеревов выходил, была бы добыча. Но снятые со стрел наконечники бесполезно позвякивали в кармане, а голод уже давно поселился в его животе, в его сознании. Чувства обострились, и, проходя деревенской улицей, он слышал запахи еды из домов. Вот в этом картошку жарят, а из того даже мясным бульоном несет. Кольша ускорил шаг и уже выходил за околицу, когда увидел пожилую женщину, несущую из леса большую охапку хвороста. Ей было тяжело, она медленно переставляла явно опухшие ноги.
Кольша, поравнявшись с ней, остановился и сказал:
– Давайте я помогу.
Женщина подняла на него опущенные к земле глаза и молча кивнула, отпустив веревку, стягивающую хворост.
Кольша подхватил вязанку на плечо и пошел за медленно идущей женщиной. Ей было, может, чуть больше сорока, но внешне она выглядела значительно старше. Обернувшись, она еще раз посмотрела Кольше в лицо.
– Вон мой дом, неси туда, пока я дотащусь. Посиди там, на лавке, я покормлю тебя. Вижу, голодный ты.
– Не откажусь, хозяйка, – ответил Кольша, улыбнувшись.
– Откель ты такой, сынок?
– С реки, мать. – Кольша глянул в ее глаза и удивился их чистоте и какой-то особой, женской проницательности. Ее взгляд притягивал и одаривал материнским теплом. Кольша вдруг почувствовал себя совсем мальчишкой, и от этого сладостно защемило сердце. Он улыбнулся, вспомнив глаза матери, они были чем-то схожи. Эх, как давно было его детство…
Хозяйка вынесла Кольше чашку с вареной картошкой и крынку молока. Рядом положила полбуханки хлеба и несколько головок лука.
– Кушай, парень, далеко путь держишь?
– Ниже Енисейска наша деревня, туда и иду.
– Далеко… я в тех краях и не бывала. А чего пехом?
– Вот так случилось, за проезд заплатить нечем, – сказал Кольша, жадно уплетая холодную картошку.
– Вижу, а у меня лодка от мужа осталась, мне она ни к чему, хочешь, забери, все легче добираться будет.
Кольша даже есть перестал от неожиданного предложения. Как она про его думки прознала? Он же ни слова про то не сказал, только глянул на лежавшую на бревнышках у ворот обветшавшую уже плоскодонку.
– Бери, бери, только она уже лет шесть здесь лежит. Как муж на войну ушел, так и не трогал никто. Поди, рассохлась. Там в сарайке смола в ведерке есть, мой-то Федор лодку ею мазал. Возьми, ежли надо.
Кольша молча кивнул, доел и поблагодарил хозяйку.
– Меня Марией зовут, а тебя как величать?
– Кольша, теть Мария! Так где там смола-то?
– Пойдем покажу, вот там и костерок жги, – показала она на берег, к которому спускался ее огород.
– Спасибо большое, думаю, до вечера управлюсь, а к утру можно будет и отчалить…
Утром он зашел к хозяйке в дом и положил перед ней на стол две золотые монеты.
– Теть Мария, примите от меня, ничем другим заплатить не могу.
Она взяла одну монету, посмотрела на нее, потом на Кольшу и сказала:
– Ты рази не знаешь, сколь этот червонец стоит? На него можно коня иль корову купить, а ты мне за старую лодку аж два червонца отвалил? Не возьму.
– Я не за лодку, а за то, что вы меня приняли и согрели. Не обижайте, примите.
Мария еще раз глянула, как-то испытующе, на Кольшу и кивнула.
– Хорошо. Приму, только будь осторожен, Кольша, не кажи никому такие монеты, до беды могут они довести.
Через три дня Кольша проплывал мимо Каргино. Причалив у ручья, он сходил к Михеичу. Варвары дома не было, Михеич пояснил, что она опять у родни и будет там до конца месяца. Кольша взял Арчи и ушел, даже не оставшись на ужин. Прощаясь, сказал:
– По осени Варвару заберу, дом поставлю и заберу. Передайте ей, сейчас нет времени хороводиться.
– Хорошо, Кольша, нужда будет, сообщи, приеду подмогну.
– Ладно, я сруб хочу взять готовый или дом на разборку, ежли кто продает, поищу. Бывайте.
– Бывай, Кольша.
– Арчи, пошли, – окликнул Кольша пса, отвязанного уже от цепи и шнырявшего по двору.
Тот вылетел из зарослей малины и, проскочив мимо Кольши, побежал по тропинке к реке. В зубах он явно что-то нес. Уже подойдя к лодке, Кольша увидел его довольную морду и остатки изглоданной косточки. Как же, разве мог Арчи свою заначку просто так оставить?
– Все, в лодку, – скомандовал Кольша, и через минуту они вновь вдвоем поплыли по течению огромной реки, несущей и несущей свои неистощимые воды на север.
В этот раз Кольша уже хорошо помнил маршрут, и за несколько дней без задержек дошли до своего ручья. Шли ночами, близко к берегу, обходя большой водой селения. Кольша, из-за своего ценного груза, опасался встречи с людьми, особенно с людьми в погонах. Так или иначе, они, оставив лодку в пойме ручья, вышли на знакомую тропу и двинулись к родной деревне. Кольша забрал в своем тайнике оставшийся инструмент, чего уже ему без дела лежать? Груз оказался достаточно тяжел. Поразмыслив, Кольша решил оставить в тайнике на скале золото, чего его носить туда-сюда? Кольша углубил нишу под скальным выступом и, отсыпав горсть червонцев, уложил туда мешки с монетами, затем осторожно прикрыл все камнями и ветками. Со стороны тайник был совсем незаметен.
– Ну вот, теперь, налегке, можно и в деревню идти, правда, Арчи? – спросил он скучавшего под деревом пса. Тот подскочил и, виляя хвостом, побежал вниз к знакомой тропе.
Кольша шел спокойно и уверенно, на душе было светло. Он выполнил свое обещание другу, добыл золото на выкуп, теперь можно было подумать о строительстве своего дома, о предстоящей свадьбе и новой жизни. В голове он уже обдумывал, где свой дом поставит; места в деревне свободного хватало, но хотелось, чтобы место и повыше, и рядом с речкой было. Он в своих думках уже представлял, как войдет с Варькой в новый, пахнущий смолой и стружкой пятистенок, она выглянет в окно, а за окном ручей звенит чистыми струями и поляна вся в малиновом иван-чае. Она окно распахнет, и ворвется в дом воздух таежный, густой ароматами, словно мед. Кольша чуть не упал, запнувшись о корень. «Размечтался», – улыбнулся он самому себе. Вот сейчас с Петром встретится, золота ему на выкуп даст, а сам сруб по деревням искать станет или дом на разбор. Все быстрее дело пойдет. Только вот как этот сруб сюда привезти? Кони нужны, а где их взять? Кольша понимал, что задача перед ним стоит неподъемно тяжелая. «А что, ежели дом, а потом и саму деревню прямо на берегу Енисея поставить, теперь-то что прятаться, а?» Вот эта идея ему понравилась. Это подняло ему настроение, и он прибавил шагу. Они переночевали на старом месте и поутру двинулись дальше. Преодолев подъем на сопку, они спускались к ручью, на котором он когда-то познакомился со своим другом и командиром, спасшим его в Сталинграде, – Сергеем Лемешевым. Они неспешно шли вниз по еле заметной тропе, как вдруг, как и в тот раз, Арчи насторожился и, тихо рыча, предупредил хозяина, что здесь кто-то есть. Кольша покачал головой. Да что же это? Опять?
Он осторожно стал спускаться к ручью. Потянуло дымком костра. Арчи шел сзади, подчинившись команде хозяина. Приблизившись, Кольша, оставив мешок и собаку, скрытно подошел еще ближе и вскоре увидел тех, кто хозяйничал на ручье. На том же самом месте, а оно действительно было удобным для стоянки, на берегу ручья стояло строение, напоминающее чум таежных кочевников-тунгусов. Когда-то давно, зимой, они приходили в их деревню, меняли мясо и шкуры на нужные им товары. Кольша вместе с другой детворой крутились около их стоянки: интересно было посмотреть на домашних оленей, да и вообще на этих чудных людей. Сейчас Кольша решил немного понаблюдать и, скорее всего, обойти их стоянку. Он не хотел никаких встреч, пока не дойдет до деревни. Он ожидал увидеть тунгусов в их оленьих одеждах, но из чума вскоре вышли несколько мужчин в военной форме без погон. Вернее, это были люди в остатках какой-то военной формы – потрепанные выцветшие кителя, разбитые сапоги. Они были давно небриты и нестрижены. В руках у двоих было оружие – охотничье ружье и карабин. Кольша затаился, он почувствовал опасность, она исходила от этих людей. Если бы шла война, он бы сразу понял, что это дезертиры или пленные, но война давно окончилась, да и эти места так далеки от тех, где велись бои… Кто же они? Из обрывков фраз, долетавших до Кольши, он наконец начал понимать, что это беглые заключенные. «Вот, прям, все как тогда, повторяется…» – подумал он.
Но тогда он видел, что беглые просто добывают золото на ручье, а теперь? Теперь было что-то другое. Кольша услышал несколько фраз, которые заставили его затаить дыхание. Один из них сказал:
– Зря бабенку-то, с собой бы повели, еще б не раз попользовались…
– Заткнись, Клещ, те чё, их мало было, когда ляхов резали? Вот кобель, а!
– Все, собирайтесь, уходим. Туз, пали эту хату… – скомандовал высокий ростом, со шрамом на щеке мужик.
Кольша видел, как они подожгли чум и пошли вверх по ручью. Трое вооруженных зэков уходили, «заметая» за собой следы. Это было плохо. Кольша понимал, что это очень плохо, но пока не знал, что же ему теперь делать с этим всем.
Дождавшись, когда они ушли подальше, Кольша сбегал за своими вещами и Арчи и опять спустился к догорающему чуму. То, что он увидел, было еще ужасней, чем он предполагал. Среди тлеющих оленьих шкур рухнувшего строения он нашел обгорелый и истерзанный труп женщины и двоих маленьких детей. Дети были заколоты стрелами тунгусского лука. В них явно стреляли, как в мишени.
– Звери, – прошептал Кольша. – Это не люди, это звери!!!
Арчи смотрел на человеческие тела, шерсть его стояла дыбом. Он медленно обошел стойбище, принюхиваясь ко всему, что не сгорело на земле. Чуть в стороне он негромко залаял, явно подзывая Кольшу. В нескольких метрах на берегу у ручья в веревочной петле, накинутой на шею как аркан, лежал задушенный мужчина, судя по внешности, тунгус. Кольша понял, что это был, вероятно, муж женщины и отец убитых детей. Судя по следам на песке, его волокли в петле по земле, пока он не задохнулся.
Кольша достал лопату и стал копать могилу, стараясь при этом ни о чем не думать. Он понял одно: война для него еще не окончилась. Война ни для кого не окончилась, пока по земле ходят звери в человечьем обличье.

Две недели назад в одном из лагерей на Ангаре. Шрам

В бараке было сыро и холодно, весеннее солнце не проникало внутрь этого наскоро сколоченного осенью из полубруса и досок строения. Тепло держалось только вокруг сваренной из бочки буржуйки, которая от жара деформировалась и походила на черное чудовище, дышащее огнем. Эту ночь истопником был Петро, высокий, худощавый, но очень жилистый чернявый мужик с большим шрамом через всю правую щеку. Он с вечера натаскал дров и периодически подбрасывал в жерло этого ненасытного зверя, сжирающего истекающие дегтем, как черной кровью, березовые поленья…
«Во, так в аду, наверное, и есть», – думал он с тоской. Так оно и будет теперь в его жизни, если не сбежать, до самого дня последнего, а и потом, скорее всего, то же самое… А сначала-то все хорошо было, так хорошо… Еще десять лет назад, в тридцать седьмом, ему исполнилось двадцать лет, и он, приехав из села под Ивано-Франковском, поступил в институт во Львове. Это было счастливое время, когда он, студент, впервые встретил ту, которая навсегда забрала его сердце. Это было время, когда молодежь бурлила стремлением к свободе, к независимости. По вечерам, после занятий, он ходил в тайные кружки и с воодушевлением слушал вожаков молодежи о том, что украинцам необходимо бороться за свободу, за создание украинского государства, освобождение от польского ига. Тогда вся Западная Украина, после Первой мировой войны и революции в Российской империи, была захвачена Польшей. В принципе, до приезда во Львов, в своем родном селе Петро этого польского ига как-то не ощущал. Его семья жила по соседству с польской семьей. Они жили дружно, весело встречали и общие праздники, и традиционные национальные. В селе была греко-католическая униатская церковь. Все жители вместе молились Богу, очищая свои души от грехов. Двое его дядьев имели жен из польских семей. Сестра была замужем вообще за румыном, и это как-то было в порядке вещей. Село жило мирно и спокойно. Дети, подрастая, после гимназии уезжали учиться. Кто-то ехал в Варшаву, кто-то, как Петро, во Львов, для всех дороги были одинаково открыты. От достатка и желания зависел выбор, а жили люди в селе в хорошем достатке, земля да руки умелые кормили. Радовались миру, который наконец установился после потрясений, что прокатились по земле в начале этого века. Понятно, что с опаской заглядывали в будущее; рядом Германия, заявив о превосходстве арийской расы, коричневой чумой начала охватывать страны Европы. С востока от родственников, а их было много, разделенных границами, приходили недобрые вести о бесчинствах, творившихся в социалистической Украине; аресты, репрессии, раскулачивание, а попросту грабеж вызывали неподдельный страх. Огромная страна, Советский Союз, куда входила Украинская Советская Социалистическая Республика, накапливая военный потенциал на границах с Польшей, тоже вызывала опасения. Но русские не кричали о превосходстве своей расы и не расстреливали евреев и цыган, а немцы это уже делали, и об этом тоже ходили слухи. Да, было тревожно, но в целом Петро уверенно смотрел в свое будущее. Он хотел стать инженером, изобретать новые машины для сельского хозяйства, чтобы облегчить труд людской на земле. Девушка, чьи дивные очи околдовали его, ходила на тайные собрания ячейки Организации украинских националистов. Она была поглощена желанием участвовать в освобождении Украины от поляков. В моменты близости она шептала своему возлюбленному: «Ты должен стать героем Украины, дорогой. Ты достоин этого!»
И Петро вдруг поверил в это. Он должен стать героем! Он может им стать, только для этого Украина должна сбросить польский гнет со своих плеч, он должен сделать ее свободной, самостийной страной. С этого дня учеба отошла на второй план. У него появилась другая, более важная, а главное, святая цель – борьба за освобождение его родины от польского гнета. Петро вступил в подпольную группу и стал сначала распространителем нелегальной литературы, потом курьером по особым поручениям самого Степана Бандеры. Он чувствовал, как крепнет его любовь. Девушка отдалась ему, и теперь он уже не мог без нее жить, они оба были на переднем фронте борьбы. Однажды он предложил ей руку и сердце, а она ответила, что очень любит его, но выйдет за него замуж, только когда их борьба закончится победой. Петро понял, что его личное счастье теперь тоже зависит от этой победы. Он и представить себе не мог, что таких женихов у его возлюбленной только в одном Львове было не меньше десятка. Она уже несколько лет работала на германскую разведку, а раскрутка межнациональной розни в Польше были одной из стратегических задач Германии на том этапе. Но Петро был от этого далек, он с головой ушел в подпольную работу и даже не понял как, но вскоре уже с ненавистью называл поляков презрительно – ляхами. Вскорости он новичкам разъяснял, как надо ненавидеть ляхов и как уничтожать все польское на своей родной земле. Его речи были убедительны, его слушали, за ним шли. Это было замечено, и он был назначен одним из помощников Проводника освободительного движения на Западной Украине. Когда в Варшаве был убит польский министр внутренних дел Бронислав Перацкий, в числе арестованных оказался и Петро, но был освобожден за недоказанностью его связи с этим террористическим актом. А она, его любимая, за это время исчезла. Он долго искал ее следы, узнал, что она тоже была арестована и пропала. Кто-то сказал ему, что, возможно, она была замучена в польских застенках. После нескольких дней пьяного забытья, Петро принял решение уничтожать ляхов на украинской земле. Это уже было его решение, ненависть переполняла его, он жаждал мщения. Однажды к нему пришли с паролем от Проводника. Не задумываясь ни секунды, он вступил в боевую группу и получил оружие. Тренировались в стрельбе и обучались подрывному делу в лесах, где были оборудованы схроны. Они готовились обрушиться на польскую власть, но этого не потребовалось. В сентябре тридцать девятого Германия перешла границы Польши и в течение месяца, разбив польскую армию, захватила страну. Однако восточную часть тогдашней Польши, Львов и всю Западную Украину оккупировали советские войска. Петро оказался по ту сторону границы, там, где новые хозяева Польши, немецкие фашисты, устанавливали свои порядки. А его родина, его земля, стала частью советской Украины, хода туда для него не было. Там хозяйничали москали, коммунисты – комиссары, раскулачивая и сгоняя в колхозы его несчастных соотечественников. Петро метался по Польше в поисках своих, но немцы быстро наводили порядок. Он был арестован и вместе с группой своих единомышленников вывезен в Германию в школу абвера. Этому предшествовало длительное собеседование, в ходе которого Петро с удивлением узнал, что немецкой разведкой на него давно составлено очень полное досье.
Через полгода Петро, пройдя разведывательно-диверсионную подготовку, вновь оказался в Польше. Его направили в формируемый немцами из украинцев, состоявших в ОУН, батальон «Нахтигаль». После нападения на Советский Союз этот батальон первым войдет во Львов, оставленный советскими войсками в конце июня 1941 года. Петро, как командир диверсионной группы, окажется там со своими бойцами на двое суток раньше. Просочившись через бреши в фронтовой полосе, они легко проникли в город, жители которого в большинстве своем не испытывали сочувствия к советской власти. Попытка освободить заключенных из тюрьмы не удалась, а потом уже не имела смысла. Двое суток его группа, скрываясь в костеле, совершала дерзкие нападения на милиционеров и военных, в спешке покидавших город. Не щадили никого, так же, как и работники НКВД, расстрелявшие в своих застенках и тюрьме всех, кто там находился. И осужденных, и подследственных. Это было большой ошибкой. Когда этих убитых, а их было очень много, вытащили для опознания, волна ненависти захлестнула всех жителей Западной Украины. Расстрелянные подследственные были со всех районов Львовщины. За это ответили жившие во Львове евреи: уже через несколько дней улицы города были залиты кровью этих людей. За деяния «жидокомиссаров» ответили еврейские женщины, которых, раздев догола, гоняли по улицам и забивали палками и камнями. Под улюлюканье толпы убивали беременных, зверски нанося удары в живот. Мужчин, после издевательств и унижений, расстреливали или забивали железными прутами. Все это снимали немецкие фотокорреспонденты, они наблюдали и не вмешивались. За три дня были уничтожены несколько тысяч львовских евреев, остальных постепенно загнали в созданное гетто.
Петро считал, что лично в этой бойне не участвовал, во время облавы и обысков пристрелил несколько пытавшихся сопротивляться жидов, и все. Затем батальон из Львова вывели, и он был расформирован, так как немцы не признали созданное во Львове Степаном Бандерой Украинское государство. Сам бы Петро, наверное, не разобрался тогда в сложной ситуации, возникшей между ОУН и немцами, но рядом оказался человек, которому он беззаветно доверял, – Тарас Чупрынка, он же сотник Роман Шухевич, командовавший батальоном «Нахтигаль». По его совету Петро и его команда перешли в сформированный 201-й охранный батальон, украинским командиром которого и был назначен в чине гауптмана СС Роман Шухевич. И закрутилось, охрана мостов и военных объектов быстро переросла в борьбу с партизанскими отрядами в белорусских лесах.
Жгли в Белоруссии партизанские деревни, вместе с жителями, заживо жгли, сгоняя в амбары этих советских прихвостней. Потом была Волынь. Вот где он повеселился, уничтожая ненавистных ему ляхов. Сколько полячек он тогда изнасиловал, прежде чем вспороть им живот! Сколько очистил от польского населения сел исконно украинских! Этим он гордился даже сейчас. Он отомстил за свою чаровницу. Он стал героем Украины. Шухевич сказал: «Уничтожайте ляхов и жидов под корень! Если полячка родит на этой земле, ее дитя будет потом эту землю считать своей родиной, поэтому не щадите беременных, убивайте во благо самостийной Украины!» И они убивали, их оружие – ножи и топоры благословляли священники униатской греко-католической церкви, и они, боевики УПА, окружая села, резали без пощады поляков и евреев, а заодно с ними и москалей. Пощады и спасения не было никому. Даже если бы Петро захотел, то не смог бы сосчитать, сколько людишек отправил на тот свет, потому и скулила его душа ночами от страха.
Он избежал разоблачения на суде – повезло. Когда в сорок четвертом, под Бродами, советские войска разбили их дивизию, он успел взять документы какого-то убитого добровольца и с ними попал в плен. Имя того тоже было Петро, а фамилия Клячко, и за ним, кроме службы в дивизии «Галичина», никаких грехов не числилось. Пленных было много, в общей массе он смог раствориться, помогло еще и то, что ранение в лицо сильно изменило его внешность. Глубокий шрам перерезал его правую щеку. Поэтому, получив свои десять лет лагерей, он поехал в Сибирь, а не получил причитавшиеся ему по заслугам пулю в лоб или петлю на шею. А погоняло Шрам стало его именем в лагерях, где он чалился уже больше трех лет.
Каждый день, проведенный в лагере, Петро считал и верил, что наступит момент и он уйдет из этого ада. Он знал, что в волынских лесах его ждут братья по борьбе и командир, и он готов был продолжить эту борьбу за свободу Украины. Здесь же только пару месяцев ему пришлось туго, а потом, когда в лагерь прибыло его земляков из ОУН, они сплотились, и уже никто не мог перейти им дорогу. Ни блатные, ни суки, ни тем более политические. Оуновцы, одержимые ненавистью к москалям, готовы были на все ради своего братства. Это быстро поняли и в управлении лагерей. Этот контингент был практически неуправляем и не имел в своем составе сексотов. После нескольких стычек с блатными Петро быстро занял достойное место в лагерном братстве. Здесь же он встретил еще двоих, знавших его настоящее имя. Но они тоже были по уши в крови, поэтому Шрам не опасался, что его могут сдать. Наоборот, у него появились товарищи, братья, готовые на все ради своей свободы и свободы их родины Украины. Они давно были готовы к побегу. Нахлебавшись лагерной жизни после украинской вольницы, они ждали момента и приказа своего командира. Обученные конспирации и железной дисциплине, бандеровцы, поначалу просто для самосохранения, создавали ячейки ОУН в лагерях ГУЛАГа. Действуя согласованно, они начинали давить не только на сообщества зэков, но и на администрацию лагерей. Обстановка в лагерях накалялась, так как оуновцы и «лесные братья» пополняли лагеря, и их поток не иссякал. Сопротивление на Западной Украине и в лесах Прибалтики продолжало борьбу с советской властью. Петро, находясь в лагере, получал информацию об основных событиях в ОУН. Ее приносили с каждым этапом, лагерная почта работала исправно. Он знал, что, несмотря ни на что, Украинская повстанческая армия под руководством уже генерала-хорунжего Шухевича действует. Петро понимал, что его место там и надо что-то срочно делать. Бежать из таежного лагеря непросто. Огромные расстояния, бездорожье, холод лютый зимой и такая же лютая мошка летом. Хорошо натасканные лагерные собаки и не менее натасканные на стрельбу в спину вертухаи. Все это делало побеги очень рискованными и почти на сто процентов гиблыми. Но попытки были, и успешные, ему об этом тоже приходили вести. Все зависело от обстоятельств, от случая. Вот такого случая и ждал Петро. Ждал почти три года, пока не понял, что лагерная система исключает создание условий для побега заключенных. Значит, этот случай нужно создавать самим. Вот этим и занялся Петро, пользуясь тем, что последнее время дневалил по бараку. Бригадир, Косатый Леха, давно закрыл глаза на то, что Шрам не выходит на работу. Шрам прикрыл его своим телом во время поножовщины месяц назад, когда пришел этап сук. Суки сразу решили взять власть, на перо посадили смотрящего, вора в законе, но напоролись на оуновцев и в этой схватке потеряли свою прыть. Косатый был правой рукой смотрящего, и только хорошая реакция Шрама, перехватившего руку с заточкой, спасла тогда ему жизнь. На зоне такое не забывают. А недавно произошло вообще очень важное событие. По особой оуновской почте ему передали маляву с маршрутом, особое словечко в шифре свидетельствовало о том, что эта малява пришла от Клода. От командира, чей авторитет был для Шрама непререкаем. Это просто ошеломило и обрадовало Шрама. О нем помнят и заботятся. Он нужен, а раз нужен, он любой ценой вернется. А барак спал, спали заключенные разных мастей и оттенков серого, страшного лагерного, пропитанного ненавистью и кровью цвета. Спали зэки, чьи исковерканные судьбы были чем-то похожи, но, разделенные враждой, они не понимали, что они и сидят за колючей проволокой именно потому, что в какой-то момент времени их смогли поссорить и разделить. Разделяй и властвуй – этим древним принципом пользовались, пользуются и будут пользоваться те, кто правит миром, в котором основой стали материальные «ценности».

Сандро

Сандро Тварадзе отстреливался до последнего патрона, его взвод, прижатый к скалам в ущелье под Керчью, в Крыму, третьи сутки без еды и воды, без связи и боеприпасов отбивал немецкие атаки. Немцы понимали, что деваться десантникам некуда, и атаковать перестали. Обложив их плотным кольцом пулеметных точек, не давали поднять голову. Затем подтянули минометы и стали методично обрабатывать подножие скалы, где кое-как закрепились бойцы. Секущие людей осколки мин, осколки скального камня, непрерывный вой снарядов и разрывы, крики раненых и кровавое месиво убитых – все смешалось в этот страшный день. Сандро не помнил, как его, швырнув взрывной волной, ударило всем телом о камни. Очнулся, когда немецкий солдат наступил ему сапогом на ладонь, сжимавшую ремень винтовки. Он ничего не слышал, с трудом смог встать, и это спасло его от пули. Немцы добивали раненых и тех, кто не мог самостоятельно подняться. В колонне пленных, которую гнали немцы, он не увидел никого из своего подразделения. Сандро шел из последних сил, все тело ныло страшной болью, но он шел, как и сотни других смертельно уставших людей в военной форме, уже осознавших, что с ними случилось нечто страшное и непоправимое. Они попали в плен к врагу, они живы и в плену! Это было ужасно, потому что сил сопротивляться просто не было. Сандро понимал, что для него, для его рода это позор. У него на родине, в солнечной Грузии, остались его родители, сестры, жена, как они будут жить теперь, узнав, что он попал в плен? Он, конечно, может сейчас броситься из последних сил на конвоира, и его пристрелят и бросят на этой пыльной обочине. Но это уже ничего не изменит. Ни для кого. Он попал в плен, и это пятно ляжет на его род. Значит, надо выжить, вырваться из плена и искупить свою вину, уничтожая этих гадов, которые сейчас идут с автоматами наперевес и довольно улыбаются. Они победили, но это только сейчас. Дайте срок, и он сможет, только надо восстановить силы. Сандро огляделся, рядом, явно чуть не теряя сознание, шел солдат. Сандро подставил ему свое плечо, подхватив за пояс.
– Надо идти, дорогой, надо, – шептал он ему, когда чувствовал, что тот начинает терять равновесие.
Колонну остановили на привал у ручья. Сандро сходил к нему, напился сам и принес в пилотке воды солдату. Тот более-менее пришел в себя.
– Спасибо, брат, – прошептал он, сделав несколько глотков воды. – Меня Степаном зовут, рядовой Степан Золотов, с Урала я, шахтер.
– А я из Грузии, Александр Тварадзе. Ты отдыхай, идти надо, иначе пристрелят.
– Куда нас гонят?
– Не знаю. Надо набраться сил и бежать ночью. Охраны мало, нас много.
– Не знаю, я не смогу, сил нет совсем, ноги как чужие…
– Давай, шахтер, возьми себя в руки. Мы еще повоюем, только уйти надо от этих фрицев.
Но уйти не удалось. Охрана была усилена, и из Крыма их вывезли железной дорогой в Польшу, в концлагерь. Планы на побег рухнули. Куда бежать в чужой стране? До фронта как до луны… С тех пор со Степаном они старались держаться вместе. Однажды на построении перед ними выступил русский, полковник. Он предлагал выйти из строя тем, кто хочет вступить в Русскую освободительную армию генерала Власова. Он что-то долго объяснял, но Сандро плохо знал русский язык, да и не стал слушать, потому что сразу понял, речь идет о предательстве родины. Ни он, ни Золотов не вышли из строя, человек двадцать из трех сотен родину тогда предали. В концлагере их держали недолго, после некой сортировки они попали в рабочую команду, и их отправили на строительство автодороги Берлин – Кёнигсберг, ровной стрелой пересекавшей Польшу. Дорога строилась широкой, надежно армированные бетонные полосы заливались раствором в две смены. Все работы выполнялись пленными вручную. Рабочий лагерь был передвижным и двигался вместе с дорогой, ненадолго задерживаясь там, где строились мосты или отсыпались болотистые участки. На одном из таких участков немец из охраны вывел из строя Сандро и отвел на кухню, теперь Сандро должен был работать подсобным рабочим у повара. Это означало, что от голода он теперь не умрет. Сандро старался во всем угодить старшему по кухне. Он делал свою работу быстро и хорошо. Немцы это заметили, и Сандро остался при кухне надолго. Ему даже выдали немецкую форму, немцы требовали чистоты и аккуратности. Потом, чтобы не конвоировать, его переселили из барака в отдельную бытовку за территорией общего лагеря. Так Сандро оказался на особом положении. Степан же остался в рабочей команде. Они почти перестали видеться.
Летело время, где-то там шла война, немцы несколько раз объявляли о победе над Советским Союзом, но потом стало ясно, что они выдохлись и отступают. Работы по строительству автобана постепенно свернули, перебросив людей на строительство оборонительных сооружений. В сорок четвертом они строили доты на Украине, и рядом с их лагерем было сожженное село. Сандро заметил, что в погребах двух сгоревших домов живут люди. Из земли торчали трубы, из которых периодически шел дым. Он увидел, что картофельные очистки, которые он вываливал в мусор, собирали дети, выходившие из этих погребов. Он стал оставлять в помойном ведре целые картофелины, кусочки лука, а иногда даже кусочки мяса. Он видел потом, что его с этим ведром ждали. Он рисковал: если бы это заметили немцы, его бы расстреляли. Так уже было с одним из рабочих кухни. Тот пытался украсть кусок сахара, его провели перед строем с табличкой на груди – «ВОР» и повесили. Но Сандро видел голодных женщин и детей и продолжал подкладывать в помойное ведро продукты. Так длилось до весны почти всю зиму. Когда стала слышна канонада приближающегося фронта, к нему подошла женщина и сказала:
– Наши идут. Давай мы тебя спрячем, а потом скажем, что ты нас от голодной смерти спас, тебя простят.
– Был бы лес рядом, я бы ушел, но степь кругом, не спрячешься, а у вас, если найдут, всех расстреляют, так что будь что будет, – ответил Сандро.
Объекты вскоре были достроены, и немцы, сдав их военным, собирались выезжать на другое место. Но их планы были нарушены. Сандро оказался вместе с ними в окружении, а потом и в плену. Теперь уже у наших. Его сразу записали во власовцы, он работал на фашистов, об этом говорили на допросах десятки наших пленных, в том числе и Степан Золотов, протокол допроса которого ему показал следователь. Золотов не врал, но он употребил слова, которые Сандро обидели, – «скурвился за жратву». Десять лет лагерей определил ему трибунал, а Степану Золотову – пять лет, так что на этапе они снова встретились. Но друг к другу не подошли. Оба попали в пересыльный лагерь в Красноярске, и оба оказались в одном из «лесных» лагерей енисейской тайги. Прошедшие немецкие лагеря, Сандро и Степан представить себе не могли, какой ужас их ждал здесь. Во-первых, их ненавидели как предателей родины. Все, от конвоира до блатного зэка, не считали их за людей. Попавшие в лагеря в сорок пятом победном году, они были мишенью для издевательств и глумления. Тогда их было еще мало, потом, когда поток власовцев и бандеровцев за колючую проволоку увеличился в разы, они, чудом уцелевшие, стали объединяться в единую общность, которая стала защищать себя. Защищаться, чтобы выжить. Сандро дожил до сорок восьмого, а Степан нет. Его выставили «на комара» за то, что он дал в морду шестерке бригадира из блатных. Оглушив на лесоповале, втихую, раздев догола и забив кляп в рот, привязали к дереву на лесосеке у ручья. Больше четырех часов его кровью упивались комары и мошка. Когда его нашли конвоиры, на него страшно было смотреть. Какую помощь можно было оказать в такой ситуации… Через час он уже не дышал. Было понятно, что никто виновных искать за это не будет. Они не дружили с тех самых пор, но Сандро поклялся, что отомстит за его мучительную смерть. Чего бы это ни стоило. Он запомнил блатных, что скалили зубы, когда тело Степана приволокли из тайги. Навсегда запомнил. Когда в лагерь пришел очередной, достаточно большой этап ссученных, Сандро понял, что будут разборки. В одном из бараков уже началась резня – убили Сиплого, бригадира из бандеровцев, значит, скоро начнется бойня. Заточка из куска арматуры давно была заныкана в тайном месте, теперь она сгодится. Сандро еще не убивал людей вот так, он стрелял по фашистам в бою, а здесь будет рукопашная. Кто кого. Насмерть, хочешь не хочешь, но если не ты, то тебя, другого выхода нет. Он должен найти тех двоих, что убили Степана, и отправить их черные души в преисподнюю. Среди своих прошел слух, что выбрали старшим Белого. Сандро пару раз с ним виделся, еще тот бандеровец. Не хотел Сандро с ним иметь общие дела, но сейчас выбора не было, если ссученные возьмут лагерь под контроль – им, власовцам, придется туго. Резня будет, и он, как и все, ждал команды. Блатные, что убили Степана, были из соседнего барака. Там только блатные и мужики, политических доходяг заморили, к весне никого не осталось. Они были против ссученных, но к бандеровцам не присоединялись. Особняком оставались, скалясь вертухаям: у всех на плечах крупно ИРА наколото – иду резать администрацию. Старший их, вор в законе с погонялой Ляпа, из БУРа не выходил, но и оттуда держал всех в кулаке. Тревожно было в лагере, неспокойно. По нужде большими группами ходили: пока одни оправляются, другие на стреме стоят. Иначе никак, можно не вернуться, так не раз было. Начальство, посовещавшись, Ляпу из БУРа выпустило досрочно, скостили десять суток бродяге. На выходе конвоир Ляпе два слова шепнул, никто не заметил.

Ляпа

Павел Ляпнев был «коронован» в Одессе в двадцатые годы, когда там была полная анархия, и только Мишка Япончик, вернувшийся благодаря революции с каторги, считался полноправной властью в этом южном уголке бывшей Российской империи. Миша, он же Мойша Винницкий, был щедр и своих корешей ценил. Ляпа никогда его не подводил, зная воровские законы. Однако старался близко с Япончиком не быть. Тот метался между блатным миром и новой властью, дружил с красными командирами. В конце концов сам стал командиром полка, из своих же бандитов собранного. Это было совсем не по понятиям. Красные, белые, разномастные – все рвались к власти, а Ляпа тихо чистил в порту багаж удиравших от их беспредела состоятельных людей. Когда запахло паленым, удачно ушел от «трудностей» Гражданской войны. Миновало его лихо, поскольку вовремя скрылся на рыбацкой шхуне к туркам. Но деньги не есть то, к чему стремилась душа Ляпы. В Турции он быстро заскучал. Там не было простора, не было вольницы российской. Не было «малины», куда бы он мог ввалиться и быть встречен с уважением и почетом. Он в душе романтик, ему нужны были дерзкие «гоп-стопы» и тихие выемки ценностей из банковских хранилищ. Это было возможно в России, и только в России, пусть совдеповской, но вставшей на путь новой экономической политики. Это было золотое время для него, вернувшегося на родину. Но однажды удача отвернулась, и на очередном грабеже в Ростове он попался. Семь лет лагерей, потом еще десять сделали из него законника, к мнению которого прислушивались авторитетные воры страны. Войну с Германией он встретил за решеткой, впереди у него был очередной срок и ответственность за лагерь. Он стал смотрящим в лагере и пробыл им до победы. Все было ровно под его рукой. Гнобили политических – враги народа, чё их жалеть. Себя защитить они не могли, грызлись меж собой, как пауки в банке, потому и дохли как мухи. Но потом в лагерь стали приходить этапы предателей родины – власовцев, бандеровцев, «лесных братьев», – и это были другие люди. Это были враги, которые за себя постоять могли, и не только постоять, но и других нагнуть. Дальше хуже. После войны те честные зэки, что в лагерях томились, встречать стали тех, что воевать пошли по призыву вождя народов. Вор не может сотрудничать с властью – это основа воровского закона. Те, кто защищал с оружием в руках власть, стало быть, служили ей, а это значит только одно – ссучились. Конфликт был неразрешим. Кто кого. Только сила могла разрулить ситуацию – кто возьмет верх, тот и будет править в лагерях. Ляпа понимал, что ворам с предателями родины не по пути, но и с ссученными тоже. И те и другие качали права. Администрация лагеря все видела и понимала, ей по душе были ссученные, которые могли помочь лагерь сделать «красным». Для этого надо было свалить смотрящего, то есть его, Ляпу. Сделать это надо было руками зэков, иначе бунт. Потому его и выпустили в зону, Ляпа все это хорошо понимал. Да и шепнули ему надежные люди, чтобы спину берег.

Гриф

Сержанта Евгения Гринева война застала в постели, причем не в своей постели в казарме полка, в котором он служил и должен был находиться, а в постели смазливой буфетчицы из станционной столовой небольшого белорусского приграничного городка. В субботу вечером, 21 июня 1941 года, он, проверив свое «хозяйство» – один из складов боеприпасов полка, через скрытый в кустарнике лаз в заборе, как всегда, ушел навестить свою возлюбленную, Глашу. До утра его никто искать не будет, тем более в воскресенье, поэтому он решил у нее и заночевать, уж больно жарко прижимала она к нему свое тело. Всю ночь скрипела под ними старая панцирная кровать, всю ночь до рассвета он шептал ей на ушко нежные слова, снова и снова заставляя ее сладостно стонать от его ласк. Казалось, только успел закрыть глаза, откинувшись от горячего тела, чтобы провалиться в безмятежный сон, как неведомая сила приподняла его и с диким грохотом бросила на осколки кирпича и разодранные взрывом доски пола. Сверху его прикрыла кровать с пуховым матрасом, что и спасло ему жизнь в эти роковые секунды. Кое-как очнувшись, задыхаясь в пыли и дыму пожарища, он стал выбираться из завала. С ужасом понял, что весь в крови, не своей, а Глаши, на тело которой он с ужасом наткнулся. Оно было практически разорвано пополам рухнувшей балкой… Разрывы снарядов и бомб непрерывной канонадой били по его страшно болевшей голове. Он выполз из разрушенного дома и увидел, что творилось вокруг. Городок горел, он слышал крики людей и видел, как самолеты, пикируя, сбрасывали бомбы на расположение его полка, как взлетали в воздух склады боеприпасов. Разрыв снаряда где-то рядом уложил его на землю. Очнулся он через какое-то время. Потрогал себя, вроде цел, руки-ноги на месте, все болит, но живое. Встал и, шатаясь от слабости и головокружения, пошел.
– Надо к штабу полка, – шептал он, еле передвигая ноги.
Навстречу ему из проулка выбежали несколько наших солдат. Он остановился, в надежде на помощь, и махнул им рукой.
– Братцы, помогите…
Один из бойцов подбежал к нему, улыбнувшись, тихо сказал:
– Щас, москалик, я те поможу, – и с маху ударил прикладом в лицо.
Он попал вскользь, поэтому сержант рухнул, обливаясь кровью, и потерял сознание, но не умер. В его памяти навсегда осталась «добрая» улыбка этого солдата. Он не знал, что это были переодетые в советскую форму диверсанты из батальонов ОУН. Вечером его подобрали и притащили в развалины какого-то дома такие же, как он, раненые и полураздетые солдаты его полка. Никто не знал точно, что происходит. Все понимали, что началась война, но что делать, если оружия ни у кого не было. Не было и командиров. Раненный в голову и ногу командир роты лейтенант Мещеряков почти не приходил в сознание. Когда утром их обнаружили немцы, лейтенант успел застрелиться, остальных, всех, кто ранен был легко, немцы, построив в колонну, погнали на запад. Трое суток без еды, на остановках давали жмых или прошлогоднюю свеклу. За ночь на стоянках люди выщипывали всю траву… На четвертые сутки где-то на польской земле их загнали за колючую проволоку. По углам вышки с пулеметами, по периметру колючка в один ряд, и ничего больше – пустое поле. Около тысячи голодных и оборванных солдат под палящим июньским солнцем уже несколько суток медленно умирали. Офицеров и политработников «отсортировали» еще по пути следования и расстреляли. Гринев, благодаря крепкому здоровью, смог оправиться от контузии, но голод и жажда убивали и его. Лагерь охранял взвод немецких солдат, всего лишь взвод. Гринев присматривался к людям, окружавшим его. Он уже заметил несколько сильных, не павших духом парней. Они иногда собирались вместе и о чем-то тихо говорили. Вечером он подошел к одному из них.
– Привет.
– Ага, чё хотел? – прямо, глядя в глаза, спросил тот, к кому он подошел.
– Ты бы спросил лучше, чего бы я не хотел.
– Ну и?
– Сдохнуть здесь как собака, не успев придушить пару этих гадов.
– Дело молвишь, кто будешь?
– Сержант Гринев Евгений Михайлович из…
– А где ж твои петлицы, сержант?
– Форма сгорела, при бомбежке в одном исподнем выскочил, а эту уже потом мне наши с убитого сняли.
– Лады, ну и чего ты хотел?
– Бежать надо, пока еще силы есть, всем разом навалиться, когда они вечером воду завозить будут.
– У них пулеметы…
– Да, пулеметы, я вижу по одной коробке с лентой на вышках, а в ленте ну пусть сотня патронов, а нас здесь сколько? Не меньше тыщи. Не каждая пуля куда надо попадет, если организованно кинуться, одолеем… Просто, мужики, еще пару дней, и ослабнем вконец, тогда уже точно не сможем.
– Они, суки, того и добиваюся, – поддержал Гринева кто-то подошедший.
– Мы тут уже это обсуждали и план наметили, по двадцать человек на каждую вышку, остальные через ворота к их бараку, только не вечером, а рано утром, чуть рассвет забрезжит. Вчера проверяли, кемарят они по утрам, а это лишние минуты для нас. Меня Костя зовут, в мою команду пойдешь, на ночь ближе к той вышке располагайся, ее утром брать будем. Тут землю если поковырять, хорошие булыжники попадают. Пошукай до утра, может сгодиться. Не боись. Немцы думают, мы землянки роем, пусть думают. Утром перед рассветом будь на стреме, слушай, как кукушку услышишь, по-тихому к вышке и наверх, до первой перекладины, главное, добраться. Кому-то на колючку придется лечь.
– Надо будет, лягу.
– Там смотрите сами, главное – успеть пулемет захватить и из пулемета по баракам с немчурой ударить. Вырываемся и уходим сначала по дороге на юго-восток, откуда пришли, а потом, километров через пять, слева, начинается лес, в нем собираемся и принимаем решение о дальнейшем движении.
– Все понял, пойду, надо поискать камень хороший.
– Давай, я тебя к утру найду, вместе пойдем.
– Хорошо.
Гринев даже не понял, откуда и силы взялись, он видел, как несколько человек копают землю – кто куском дерева, кто-то даже ложкой. Он присоединился к одному из копавших.
– Давай вместе, по очереди.
– Держи, – копавший отдал ему камень размером с кулак.
– Береги силы, солдат, а я покопаю, может, еще найду…
Гринев, услышав знакомый голос, присмотрелся к нему. Точно, это же старшина из хозвзвода Аникин.
– Товарищ старшина, здравствуйте, это же я, Гринев, – прошептал Евгений.
– Здорово, Гринев, я тебя давно заметил. Утром пойдешь? – пытливо взглянув в глаза, спросил старшина.
– Пойду.
– Вот потому отдыхай, я с вами не смогу, ранение подкосило, но у меня вот что есть, держи.
Аникин вытащил откуда-то и протянул Гриневу сапожный нож.
– По столбу на вышку с ним тебе сподручней будет подняться.
– Спасибо, Павел Игнатьич, это ж другое дело, а я все голову ломал, как туда быстро забраться. Зацепиться-то не за что. Спасибо.
– К нашим выйдете, доложишь, что я при прорыве погиб как человек, понял?
– Понял, товарищ старшина.
– Все, давай, поспи малеха, я, как надо, тебя подниму.
– Хорошо. – Гринев лег на землю, свернувшись в калач, и закрыл глаза, но сон не шел.
Он сжимал в руке короткий сапожный нож, единственное его оружие и надежду.
Сна не было и в помине. Перебравшись ближе к вышке, стал наблюдать.
Часовой на вышке не спал, он то шевелил прожектором, выхватывая поочередно столбы ограждения, то проводил световым пятном по рядам спящих пленных. Потом какое-то время курил, делая по два шага туда и обратно. В полночь его сменил другой, тот покрутил прожектором и успокоился, вероятно присев у пулемета.
«Я б тебе и колыбельную, сука, спел», – подумал сержант. Время тянулось томительно долго. Только-только забрезжил рассвет, и сержант услышал кукушку.
Откуда ни возьмись, рядом оказался Костя и еще несколько солдат.
– Ну наконец-то, – выдохнул Гринев, встал и осторожно пошел с ними к вышке. В предрассветных сумерках он заметил, как еще несколько человек сделали то же самое. Он неотрывно смотрел на вышку, немец точно спал. Вот и колючка, кто-то бросил шинель, и по ней Гринев полез к стойке вышки, и в это время началось. Он успел зацепиться, вонзив нож в столб опоры, полез вверх. С одной из вышек прожектор ударил по лагерю, который уже был в движении, масса людей живым тараном бежала на ворота, бежала молча и вдруг, освещенная прожекторами, дико заорала. Ударившие по ней пулеметы заглушил безумный от ужаса рев толпы. Остановить ее было уже невозможно, умиравшие от пуль продолжали двигаться в общей массе тел, выдавившей легкие ворота лагеря.
Вышка, на которую лез Гринев, тоже зачастила пулеметным огнем по толпе, проснувшийся немец не понял, что сам он уже обречен, потому как с трех сторон на вышку лезли люди, смерть для которых уже ничего не значила. Камни, летевшие по вышкам, быстро погасили прожектора. Когда Гринев перемахнул через ограждение и встал за спиной немца, тот резко повернулся к нему и, увидев русского пленного с ножом в руке, оцепенел, а потом что-то от страха заорал. Гринев ударил его в горло и оттолкнул от пулемета. Увидев, что с трех вышек пулеметы бьют по толпе, сержант короткими очередями ударил по вышкам, и две из них замолчали. Чуть позже замолчала и третья. В сумерках утра не было возможности понять, что происходит у бараков охраны, там была стрельба и крик толпы. Гринев решил спуститься с пулеметом вниз и ударить по баракам с тыла. Несколько секунд – и он был на земле. Люди бежали мимо него к дороге.
– Гринев, пропускай людей и прикрой, – услышал он.
– Хорошо! – Сержант установил пулемет и залег, пропуская бежавших. Из-за бараков цепью высыпали немцы, поливая очередями из автоматов бегущих людей. Били не целясь, от бедра в гущу живого потока. Десятки, сотни пленных падали под этим огнем.
Гринев немного выждал, чтобы не зацепить своих, и ударил из пулемета по фашистам. Подействовало, несколько фрицев упали навзничь, остальные залегли и переключились на него, еще немного, его бы наверняка кончили. Но у него закончились патроны. Бросив бесполезное железо, сержант стал отползать, а потом вскочил и побежал. До леса, куда он пришел, добрались немногие, однако около двух сотен отчаянных голов ждали старшего, а он почему-то не явился.
– Не вырвался Костя, жаль, понятное дело, такая мясорубка, – сказал Гриневу один из солдат.
– Ты вроде сержантом объявился, принимай команду – уходить надо.
– Да, надо быстро до реки добраться, а там леса да болота…
Сержант Гринев принял командование и повел людей на восток, в сторону границы. Перед рекой нарвались на засаду немцев, их явно ждали. На ту сторону смогли уйти три человека. Гринев и еще двое солдат. Два месяца они догоняли уходивший от них все дальше на восток фронт и, наконец, пробились к своим в районе Смоленска. Гринева в особом отделе допрашивали два дня. Выясняли и уточняли все про плен. На третий день избили до полусмерти и бросили в подвал. Не поверили, что сбежал из плена, кричали, что родину предал, что немцам продался. Он сначала терпел, а потом дал в морду особисту. Потом кровью кашлял. Три дня не трогали, думал, расстреляют. Не расстреляли. Не успели приговор в исполнение привести. Немцы не дали. Гринев слышал звуки боя, долбил в дверь подвала, но безуспешно. Когда подвал открыли и он вышел, его встретил немецкий офицер, хорошо говоривший по-русски.
– Фамилия и звание? – спросил он.
– Сержант Гринев.
– Ну что будем делать, сержант? Тут на тебя приговор трибунала имеется, о расстреле за измену родине. Обжалованию не подлежит, расстрелять тебя не успели, а нам что делать с тобой? Если ты родине изменил, то, значит, на нашей стороне. Но ведь ты ей не изменял? Так ведь?
– Так.
– Значит, ты нам враг и тебя надо к стенке ставить?
– Значит, так…
– Но родине, настоящей твоей родине, России, ты ведь послужить еще можешь.
– Не пойму я, что вам от меня надо? Фашистам я служить не буду, стреляйте…
– А России служить будешь? Как бы там ни было, новой России, без коммунистов, будут нужны честные, смелые солдаты. Я читал твои показания, вот они.
Офицер показал на папку его дела.
– Смело и дерзко, мне это понравилось, я верю, что все так и было. Знаешь, почему я верю, а они тебе не поверили? Потому, что я русский офицер, а они дерьмо собачье.
Офицер замолчал, и несколько минут прошло в полной тишине.
– Времени на раздумья у тебя, сержант, нет. Если ты мне веришь, что твоя жизнь нужна родине, я жгу эти документы и забираю тебя с собой. Если нет, я прямо сейчас и здесь приведу этот приговор в исполнение. Так что?
– Хорошо, я вам верю, – ответил Гринев.
Офицер бросил папку в горящие останки машины и, махнув ему рукой, пошел в сторону своего автомобиля. Гринев, никем не сопровождаемый, пошел за ним и сел на заднее сиденье. Через день он уже был накормлен и одет в новую форму. Еще неделю врачи приводили его в порядок. Потом полгода его обучали в школе абвера, из него делали хорошего диверсанта. Ему дали новое имя – псевдоним Гриф. Тот офицер опекал его все это время, он оказался высокопоставленным человеком в контрразведке Германии. Ни имени его, ни звания Гринев так и не узнал. Единственное, что он знал о нем, – это псевдоним – Клод. Однажды, когда полным ходом шло формирование диверсионных групп для заброски в советский тыл, Клод вызвал Гринева.
– Гриф, как думаешь, сколько из них сдадутся своим сразу?
– Думаю, половина.
– Я тоже так думаю. Так, может быть, здесь их и оставить, кого в лагерь, кого к стенке…
– Это глупо, отправлять надо всех, чтобы сдаться, надо выжить, а чтобы там выжить, возможно, надо будет убивать. А после этого кто-то точно передумает сдаваться и будет выполнять вашу волю до последнего.
– Мне нравится, логично, Гриф, логично. Рассчитывать им на прощение там абсолютно нереально, они это должны знать, но у каждого из них теплится надежда на чудо. Вдруг, если он сдастся сам и выдаст или убьет тех, с кем был заброшен, его простят? Эту надежду надо в них убить, раздавить, чтобы мысль об этом умирала, не родившись у них в голове. Как это сделать? Ты навел меня на хорошую идею. Убить, им придется убить своих, и это будет зафиксировано. А кто этого не сделает, тот сам пойдет к стенке. Но этого мало, необходимо прогнать их через испытание на лояльность и преданность. Я наблюдал за тобой, я тебе доверяю, Гриф. Ты не предашь?
– Я принял решение и его уже не изменю.
– Первым испытание придется пройти тебе.
– Я готов, мне терять нечего.
– Сейчас сюда приведут одного из курсантов, как мне кажется, он ненадежен. Ты при мне решишь его участь. Или в строй, или к стенке, причем приговор вынесешь и исполнишь сам.
– Так точно.
Клод снял трубку телефона и отдал команду. Скоро дверь открылась и в нее вошел высокий худощавый курсант с открытым волевым лицом.
– Разрешите? Курсант Лесник по вашему приказу прибыл.
Клод положил перед Грифом личное дело прибывшего курсанта и вышел из кабинета.
Гринев посмотрел в глаза курсанту и увидел в них ненависть. Даже не ненависть, а презрение. Так смотрят на трусов и предателей. Так смотрят побежденные, но не сломленные.
«Интересный экземпляр», – подумал Гриф.
– И за что же ты нас так ненавидишь, Лесник? – спросил он стоявшего напротив курсанта.
Тот глубоко вздохнул и спросил:
– А что, так заметно?
– На лбу написано! – ответил Гриф.
– Я себя ненавижу, а к вам я равнодушен. По-моему, это не может повлиять на выполнение мною заданий командования школы. – Он кивнул на портрет Гитлера. – Или я обязан по-холуйски ноги им целовать?
– Нет, не обязан.
Гриф пролистал дело курсанта. Рядовой Голованов Иван, водитель грузовика, взят в плен в сентябре сорок первого, под Ленинградом, легко ранненым в госпитале, без оружия. Два месяца лагерь, дал согласие на сотрудничество, школа абвера, хорошие показатели. Он еще раз внимательно посмотрел на курсанта. Ошибиться Гриф не мог.
«Из этого Голованова водитель грузовика как из меня балерина. Руки далеко не рабочие, окромя ручки вряд ли что держал. Почерк тоже наработанный. Врет, что рядовой, врет», – думал Гриф.
– Слушай сюда, Лесник. Через полчаса я тебя лично расстреляю. Не потому, что ты холуем не стал, а потому, что ты никакой не Голованов Иван и не водитель грузовика, и это очевидно, а враг, проникший в школу абвера по заданию советской разведки.
Смотревший в сторону курсант повернул голову к Грифу и посмотрел ему прямо в глаза.
– Это надо доказать.
– Нет, не надо. Просто расстрел, и все. Идите.
Гриф нажал на кнопку вызова охраны. Дверь мгновенно открылась, и в нее вошел Клод. Он улыбнулся. Повернувшись к курсанту Леснику, на немецком сказал, что он свободен. Тот, вскинув руку в нацистском приветствии, вышел. Гриф понял, что это была просто проверка.
– Неплохо, неплохо для начала, Гриф. Даже очень хорошо, если учесть, что времени у тебя было очень мало. Я назначаю тебя начальником спецподразделения для реализации задач качественного отбора диверсантов. Я не хочу тратить время и средства на подготовку и заброску тех, кто нас попытается предать. Тебе придется стать «начальником особого отдела советского полка», в расположение которого, по ошибке, будут попадать наши диверсионные группы. Задача – понять, на что они способны. Предателей расстреливать на месте. Подробные инструкции вот, изучай. Кстати, тот, кого ты сейчас проверял, твой заместитель. Команда уже подобрана, все в лесу, на спецбазе, завтра туда отправляешься и ты. Вопросы есть?
– Никак нет.
Гринев не знал, радоваться или нет этому назначению. Так сложилась его судьба, он просто хотел жить. Он не поверил Клоду, что его родина Россия, а не жидовско-коммунистическая империя под названием СССР. Родина одна, как ни называй, а тот, кто вторгся на ее землю, – враг. Надо было пережить как-то это время, и потому согласился служить врагу, вполне осознанно пошел на предательство. Он понимал, что был приговорен своими, пусть по ошибке, но он видел, что таких, как он, в особом отделе расстреливали пачками. Не подоспей немцы, лежал бы сейчас в земле сырой с советской пулей в голове, и никаких проблем и мучений. А сейчас, что сейчас? Выявлять и «шлепать» тех, кто сохранил надежду на спасение? Тех, кто еще надеется, взяв в руки оружие, пустить юшку немчуре? Отказаться – опять смерть, только уже от немецкой пули. Может быть, попытаться, наоборот, отбирать к «стенке» тех, кто действительно опасен его родине? Его, конечно, раскусят… Но, может быть, он хоть что-то сможет, что-то успеет. Пару-тройку настоящих гадов шлепнет, и то хорошо… Может, зачтется на том свете, на этом точно уже ничего не поможет.
В сорок пятом в Праге, в подвале дома на Вацлавской площади, тяжело раненным он попал в плен. Врать не стал, рассказал особистам все. К нему часового приставили в госпитале, долго проверяли его показания. Он о многом смог рассказать контрразведке, думал простят. Не расстреляли, но и не простили – десять лет лагерей за измену Родине. В лагере, когда уголовники прижимать стали, примкнул к власовцам…

Губа

Андрийка Губанюк, родом из Волыни, рано остался без родителей. Мать умерла при родах его младшей сестры, отец через два года ушел из дома на работу и не вернулся. Нашли его с проломленной головой в кустах за кабаком, в котором он часто коротал вечера. Полиция не особо утруждала себя по таким делам, виновных так и не нашли. За детьми при живом отце присматривала тетка, старшая сестра отца; теперь ей одной, без кормильца двоих детей стало тяжело содержать; она отдала их в приют и уехала во Львов. В 1939 году, когда во Львов вошла Красная армия, Андрийка, уже трижды судимый за мелкие кражи, сидел в камере полицейского участка. Ждал отправки в тюрьму. Он был известным львовским щипачом по кличке Губа, и гордился этим. Экспроприировал из карманов богатеев кошельки, и делал это очень умело. Советская власть его талант не оценила, и он получил два года лагерей по наказанию, назначенному ему прежней властью. Тут ему, конечно, не повезло: отбывать срок поехал этапом не в Польшу, а на Урал. В лагере, в картежной драке, ударив ножом, убил партнера. За «мокрое» дело добавили десять лет.
Всю войну он отсидел в Краслаге, отказавшись идти добровольцем в штрафбат. За кого ему было воевать? Ни родины, ни флага, одна ненависть к миру, в котором он жил, и ничего боле…
После того как замарал руки в крови, что-то в нем изменилось. Он понял для себя, что жизнь человеческая ничего не стоит, достаточно ткнуть в горло ножом – и нет человека, а главное, нет проблемы. Он перестал жалеть и бояться. Скоро это поняли те, кто с ним сидел. Одни его боялись, другие приняли в свой круг. И быть бы ему вором в законе, лет через десять, но не случилось. Мелковат характером оказался. Не смог от соблазна удержаться, прилег с опущенным, ну и нарушил тем самым правила воровские. Из касты воров не вышибли, но к трону законника раз и навсегда путь закрыли. Ходил под вором в законе Ляпой, в подручных, не гнушался выполнять все его приказы. Губа не раз ставил людей «на комара», фактически обрекая на страшную мучительную смерть. Именно он летом прошлого года за неповиновение бригадиру поставил «на комара» одного наглого власовца. Тот руку на бугра поднял, за что и пошел на корм мошке. Губа делал так уже не раз, и не ожидал, что кто-то с него за это спросит. Ведь приговор вынес Ляпа, он только его исполнил. Все было «ровно». Однако позже пришлось ответить, случилось как случилось.

Гвоздь

Геннадий Ломанов, спортсмен и отличник ГТО, за решетку попал перед войной. В небольшом городке под Ленинградом работал на мебельной фабрике – сбивал ящики под готовую продукцию. По вечерам занимался боксом и борьбой, любил посидеть в свободное время в пивной. Там, на спор, мог ударом кулака пробить гвоздем дюймовую доску. За что и прозвище получил среди своих друзей – Гвоздь. Практически не пил и не курил, умел управлять собой и другими. В общем, был вожаком в своем районе городка. С законом был в ладу. Но так случилось, что набил морду участковому, который приставал к его девушке. Тот представил все как нападение на сотрудника милиции при исполнении. Девушка побоялась рассказать правду. Дали пять лет, попал на Урал в лагеря.
Когда прогремела война, когда стало известно, что немцы к Москве подошли, он несколько раз писал просьбы отправить его на фронт, но ему отказывали – не достоин с оружием в руках родину защищать. Обидели сильно, и он поставил крест на своей жизни, сошелся с блатными, наколол ИРА на плече. Даже, в одной из разборок, в крови замарался. Однако, когда по указу Сталина в лагере объявили призыв, он сразу вышел из строя как доброволец и вскоре попал на фронт в штрафбат. Получив в качестве оружия саперную лопатку, он в первом же бою кинулся в рукопашную и, уцелев после жестокой схватки, имел уже немецкий автомат и две гранаты.
Комбат видел, как он зарубил лопаткой несколько фашистов.
– Ломанов, оружие тебе ни к чему, продолжай так воевать, – пошутил он перед поредевшим строем. – Назначаю тебя командиром отделения, хорошо ты их крошил, молодец.
Потом было много боев. Ломанова назначили командиром взвода. Пуля его не брала, а в рукопашной не было ему равных. В Сталинграде зимой, когда немцев уже взяли в кольцо, он отличился. Во время разведки боем был тяжело ранен в ногу и остался в немецком окопе, а когда фашисты его обнаружили и окружили, он скомандовал им: «Хенде хох!» – и они сложили оружие, целое отделение. Смеху-то было, когда к нашим окопам вышли сдавшиеся немцы и вынесли его на руках.
Комбат тогда спросил:
– Ну что, Ломанов, к ордену тебя или по ранению, как искупившего свою вину кровью?
– Как искупившего… – успел сказать Ломанов и потерял сознание от потери крови.
Потом, до последнего дня войны, Ломанов воевал в полковой разведке. Несколько медалей и два ордена украшали его грудь, когда над Москвой прогремели залпы победы.
Он вернулся в родной город. Фабрика, на которой работал, сгорела, родителей он еще до войны потерял, а квартира, в которой жил, оказалась занятой какими-то людьми. Он постучал в дверь, ему открыла моложавая женщина. Глянув как-то свысока, спросила:
– Чего надо, служивый?
– Я здесь живу, то есть жил до войны, – ответил, улыбнувшись, Ломанов.
– Нам эту квартиру еще в сороковом выделили… – сказала женщина.
– Кто там? – прозвучало из комнаты, и в коридор вышел плотный мужчина, с усами под Буденного, голый по пояс, в галифе. – Тебе чего, сержант?
– Говорит, что здесь жил до войны… – тихо произнесла женщина и отошла в сторону.
– Ну, мало ли кто где до войны жил. Теперь я здесь живу, иди отсель, свободен!
– У меня здесь вещи оставались, фотографии… – начиная злиться, проговорил Ломанов, но ему не дали закончить.
– Кругом марш! Пошел вон! – заорал мужик и толкнул Ломанова в грудь. Вернее, попытался это сделать.
Как случилось, что Ломанов ударил его, он и сам потом не мог вспомнить. Вероятно, рука сработала автоматически, удар пришелся в область печени, и мужик, охнув, рухнул на пол. Опомнившись, сержант пытался помочь, дотащил грузное тело до дивана в комнате. Женщина плакала и звонила в скорую помощь. Когда «скорая» приехала, мужик уже не дышал. Дальше все покатилось по знакомой кривой. Пока врачи возились с умершим, вышел на улицу – и на вокзал, успел сесть в проходящий поезд, но в Ленинграде прямо на перроне его «приняли». Усопший оказался крупной птицей в тыловом хозяйстве военного округа. Десять лет лагерей определил суд Ломанову.
Еще в следственном изоляторе его встретили как своего:
– О, а вот и Гвоздь собственной персоной!
– До чего же мир тесен, Крендель, как ты тут?
– Как всегда, в шоколаде, – рассмеялся Крендель.
– Рады тебе, заждались…
– Честно говоря, я и не думал…
– От сумы да от тюрьмы, сам знаешь. А ты же наш в доску. Проходи, вот на эту шконку…
С Кренделем они вместе ушли из лагеря в штрафбат, но Крендель был ранен в одном из первых боев, и Ломанов вытащил его на себе в санитарный батальон. Потом его следы затерялись.
– Тут в лагерях такое творится, нас, кто родину защищал, за это ссученными обозначили. На перо без разбора сразу ставят. В лагеря нашего брата этапом только группами можно, иначе сразу или на этапе, или в лагере, если доедешь. Война, коли опять попал, не закончилась. Теперь надо здесь выжить. Вот так, брат.
– Да, весело…
– Ага, обхохочешься… Вчера малява пришла, наших восемь душ на этапе разом кончили. Вот так.
– А это какой масти? – спросил Гвоздь, окинув взглядом сокамерников.
– Нашей, Гвоздь, нашей.
– Тогда что, одним этапом пойдем? Готовиться надо, мужики, ежели жить еще хочется.
– Так и я про то, Гвоздь, тебе и карты в руки, и души наши.
– Хорошо…
В камеру на десять шконок за две недели набили тридцать пять человек. Спали по очереди, дышали тоже…
– Что ж, сила на силу. Или они нас, или мы их. Но мы ж воевали, немцу шею свернули, а?
– Свернули.
– За родину постояли. Теперь надо за себя постоять. Всем вместе, и только вместе. И тут будет так: дисциплина и порядок – первое правило. Мое слово может отменить только ваша смерть, ясно? Крендель – моя правая рука, его слушать также беспрекословно.
– Ясно.
– Теперь будем учиться рукопашному бою. Все до одного. Времени в обрез.
Этот этап Гвоздь привел в лагерь без потерь. С этого началась новая история его судьбы…
В лагере, куда пришел их этап, ситуация была сложной. Уголовники, предатели всех мастей и они, «суки». Кто-то должен был победить в этом противостоянии. Гвоздь понимал, что вот-вот начнется резня. В его группе люди подготовленные, но и те, кто им противостоял, тоже не лыком шиты. Не хотелось большой крови, все понимали, что по большому счету выиграет в этом споре только лагерная администрация. Вечером ему принесли маляву от Ляпы, тот предлагал потолковать за жизнь. Ляпа авторитетный вор, смотрящий лагеря. Отказаться от разговора было нельзя. Взяв с собой только Кренделя, Гвоздь пошел в барак, где жил Ляпа. Крендель остался у входа, внутрь Гвоздь пошел один и без оружия.
– Смелый ты, Гвоздь, присаживайся, – тихо сказал Ляпа пришедшему к нему в «хату» – дальний, отгороженный досками, угол барака.
За столом, по правую руку от Ляпы, сидел мужчина непонятного возраста, с вырубленным как из дерева лицом. Ни бровей, ни ресниц, никаких признаков растительности на голом желтом черепе, из глазниц которого, как из бойниц, смотрели большие темно-синие глаза. Гвоздь обратил внимание на мощные руки, спокойно сомкнутые на столе. «Этот точно ломом опоясан», – подумал Гвоздь.
– Это с норильских лагерей человек. Пришел нам слово сказать.
– Пусть говорит, – спокойно ответил Гвоздь, чем вызвал ухмылку Ляпы.
– Я тебя позвал послушать, а не разрешение спросить, Гвоздь.
– Хорошо, Ляпа, слушаю, – опустив глаза, согласился с вором Гвоздь.
– Времени нет на пустой базар, слушайте, чё вам скажу. Случайно перехватили маляву на этапе, бандеровец нес, ну, в общем, шифровка не наша, пока ему яйца не крутанули, не кололся, гад. Прочитали – грустно стало. В общем, пока мы ножами меряемся, за нашими спинами бандеровцы, власовцы и прочая зараза инструкции изучает, как нас между собой стравливать и операм подставлять. Если это так, а это так, в лагерях они скоро верх возьмут, а мы друг друга просто перережем. Так что, я сказал, а вы думайте. Пойду я, тороплюсь. Прощевайте.
Мужчина встал и ушел.
После некоторой паузы Ляпа сказал:
– Я его с двадцатых годов знаю, старый бродяга, – и, разливая по кружкам чифирь, спросил: – Какие мысли в голове, Гвоздь?
– Я и так вижу, что оуновцы зубы скалят, глядя, как мы меж собой юшку пускаем.
– Ну, что нам, по-твоему, делать?
– Бить их надо сообща, загнать под шконки, чтоб не высовывались, – ответил Гвоздь.
– Я тоже такого мнения, готовь своих, а когда, дам знать, – проговорил, подумав, Ляпа.
– Хорошо, мы всегда готовы, сообщишь, – глотнув чифиря, сказал Гвоздь и встал из-за стола. Он спокойно вышел из барака, где у входа на улице уже волновался Крендель.
– Слава те, я уже тут всякого надумал, – проворчал он.
– Нормально, пойдем, там расскажу.

Клод

Его отец и дед, будучи немцами по роду, всю жизнь преданно служили Российской империи. Офицеры-артиллеристы, они не раз проявили героизм и мужество и в войне с турками, и в Русско-японскую в Порт-Артуре. Оба погибли в шестнадцатом году, когда шальной немецкий снаряд попал в блиндаж и, разорвавшись, изрешетил их тела. Сыну, только ступившему на родовую стезю, поручику гвардейского полка, привезли покореженные взрывом Георгиевские кресты его предков. Грянувшая революция и Гражданская война разлучили поручика с родиной надолго. С разбитыми Красной армией войсками Врангеля Клод ушел из Крыма сначала в Турцию, потом во Францию. В пригороде Парижа, где он в полной нищете пытался найти работу, его встретили сослуживцы. Так он оказался среди тех, кто люто ненавидел советскую власть, лишившую их родины. Через год Клод уже был завербован немецкой разведкой и к приходу в Германии к власти фашистов работал в одной из разведшкол. Его специализацией, естественно, был Советский Союз. Клод не просто ненавидел все советское, он ненавидел все славянское, и особенно русское. Именно русские, как он считал, предали дело его героических предков, уничтожив Российскую империю. Идеи фюрера легли на его душу, как семена на хорошо удобренную почву. Он находил доказательства его правоты во всем. К началу Второй мировой Клод был убежденным нацистом, членом партии и крупным специалистом секретной службы немецкой разведки по славянским странам, особенно по России. Он умело вербовал агентов и создавал мощные, хорошо законспирированные разведывательно-диверсионные группы. Тонкий психолог, он хорошо чувствовал людей и мог подчинять их своей воле раз и навсегда, причем абсолютно незаметно для агентов. В сорок первом году его группы успешно действовали в ближнем и глубоком тылу Советского Союза, внеся существенный вклад в создание паники и неразберихи в первые недели войны. Он был скромен. Он был незаметен. Он был одинок. Даже в высшем руководстве абвера не все знали его настоящее имя. Для всех он был Клод. Прекрасно зная русский язык, Клод несколько раз лично участвовал в операциях в глубоком советском тылу. О его личной агентурной сети на территории Советского Союза не знал никто. Его планы не ограничивались планами фюрера о захвате европейской части России, его планы простирались глубоко на восток страны, до самого Тихого океана. В сорок первом Клод не сомневался в быстрой победе вермахта. Несоизмеримая мощь бронетанковых сил, авиации, плюс огромный опыт полководцев Германии, помноженные на тотальную дисциплину солдат, не оставляли шансов для Страны Советов. Однако, когда в битве за Москву советский солдат и «генерал Мороз» остановили немецкие дивизии, Клод сразу понял, что война немцами проиграна. Теперь, когда война перешла в затяжную фазу, Россия, с ее резервами и территориями, раздавит Германию, фашистскую Германию, но не фашизм. Эту идеологию, которая попала не в те руки, нужно было сохранить любой ценой, и для этого Клод стал готовить свою систему. Закладывать свой фундамент на территории той страны, которую люто ненавидел, и той земли, которую любил, несмотря ни на что. Настоящим кладом для него стала Западная Украина, вернее, люди, населявшие эту территорию. Они, силою исторической судьбы, оказались крайними в хитросплетениях европейской политики еще со времен Первой мировой и последовавшей за ней Гражданской войны в России. Мечтавшие о независимом государстве, они боролись за свою мечту с поляками, под которыми оказались после революции. Потом с русскими, присоединившими их земли к Советской Украине. Потом с немцами, которые, оккупировав их землю, отказали в создании «Незалежной». Потом со всеми «чужими», кто, так или иначе, жил на земле, называемой тогда Западной Украиной. При молчаливом согласии немецких властей украинские националисты под руководством Романа Шухевича «очищали землю ридной Украины» – москали, ляхи и жиды уничтожались без всякой пощады. Среди этих палачей Клод находил себе агентов, способных на все. Когда немецкие войска стали отступать, тысячи, десятки тысяч убийц метались, ища спасения собственной шкуры. Тут их и подбирал Клод, и, снабдив нужными документами, находил им место, в котором они должны были выжить и ждать его дальнейших указаний. Многие по его приказу сдавались в плен русским и, получив срока, уходили в лагеря. Клод понимал, что, отсидев пять, десять лет в лагерях и освободившись, его агентура продолжит абсолютно легальную жизнь во вражеском государстве и будет точно и в срок выполнять все его приказы. Иначе быть не могло. Это было очевидно. Он чуть менял биографии, имена, и отъявленные головорезы шли за решетку только за сотрудничество с немцами, получая вместо пули в лоб пять лет лагерей. Одним из его «крестников», попавшим за решетку под вымышленным именем, был Петро Цимбаленко, теперь Петро Клячко по кличке Шрам. Этот удосужился сам подменить свои документы, но тот, чьими документами он воспользовался, по иронии судьбы, тоже был агентом Клода. После войны, вернее, после капитуляции Германии, поскольку для Клода война не закончилась, а просто перешла в иную фазу, он ушел в подполье. Имея проверенные не раз документы контуженного на фронте инвалида, Клод уехал в Сибирь. Обосновался в одном из небольших городков на Транссибирской железнодорожной магистрали и стал налаживать оттуда связи со своими агентами. Через пару лет кропотливой работы его сеть уже работала, он знал местонахождение и имел связь с сотнями своих людей. Некоторых до времени, оставляя в глубокой конспирации, не беспокоил, некоторым помогал уйти из лагерей. Тщательно подобранные им люди в определенных местах ждали беглых и обеспечивали им в последующем «дорогу». Клод имел информацию и от лагерных сексотов, внедренных им же в систему. Но их было немного. Когда-то, в самом начале войны, от него ускользнул и исчез бесследно знаменитый «архив Битца», в котором содержались сведения о десятках тысяч секретных агентов, завербованных талантливым опером в течение всей его долголетней службы в системе ГУЛАГа. Это была большая неудача, которую Клод так себе и не простил. Архив пропал, но люди, однажды предавшие, жили, и Клод порой выходил на них, сам не ведая того. Одно из звеньев, созданное еще Битцем, продолжало работать и теперь, обеспечивая «дорогу» беглым в енисейской тайге. Этим путем и хотел вытащить Клод несколько своих людей из лагеря на Ангаре, когда стукачи донесли о том, что готовится большая резня. Так его секретное письмо попало к Шраму. Оно было написано шифром, который понимали только его агенты.

Шрам. Побег

Раз в неделю в лагерь приходили машины, привозили иногда заключенных, еду и инструмент, все, что начальник лагеря мог заказать и выпросить у вышестоящего руководства. Петро заметил, что машины утром отправлялись затемно. Наверное, чтобы успеть по свету добраться до тракта, – там был ночлег для водителей и охраны. Когда машины уходили, бараки, в которых спали зэки, были еще заперты на замки, потому их особенно и не досматривали. Петро подумал, что, если ночью выбраться из барака, забраться в кузов и укрыться там, могут и не заметить. Подъем и проверка часа через два, как машины уйдут. Пока хватятся, пока отправят машину вдогон, а она вряд ли быстро догонит грузовики… за это время можно далеко уйти. Петро, специально оставаясь истопником на ночь, несколько раз понаблюдал за этими отправками и убедился, что проскочить можно.
Этим днем три машины привезли в промзону новую пилораму, их разгрузили, и утром они уедут, в кузова, чтоб не пустые были, с вечера накидали обрезков досок. Одну из машин грузили Шрам и двое его земляков. Сейчас они еще спали, а через час Шрам их поднимет, и они ползком проползут до крайней машины, где оставили себе место в кузове для укрытия. Петро докурил, подбросил в печь и встал. Пора будить своих земляков. Он подошел к нарам. Широко раскинув руки, на спине, похрапывая, спал Степан Грицко, здесь его кликали Клещ. Петро не знал, почему ему дали такое погоняло, но оно подходило. Если он за что-то брался, остановить его ничто не могло. Он не боялся ни крови, ни боли. Не жалел себя, не щадил никого. Судьба их свела во время операции по очистке от польского населения одного села под Ивано-Франковском. Они пришли туда вдвоем, днем, для проведения разведки и подготовки плана операции. Надо было узнать, сколько поляков и евреев в селе, где живут, подготовить к акции местных активистов ОУН. Их встретил и принял в своей хате Михась, один из бойцов УПА, уже год, как отпущенный домой по ранению. Он рассказал и показал дома с поляками, собрал нужных людей, а их собралось почти два десятка. Все обговорили, назначили сбор на четыре часа утра и отпустили людей готовиться. Сами собрались было уйти, в церкви для них был приготовлен ночлег, но хозяин предложил поужинать. Они, подумав, согласились. Михась от радости расщедрился, стол ломился от закусок, и горилка была что надо. И все было бы хорошо, но женка Михася после трех стопок разгулялась. Она и так, Петро-то увидел сразу, при встрече глаз на Степана положила, а тут разошлась. Только Михась как-то не замечал, что она и так и эдак к Степану жмется. Когда дело дошло до сна, Оксана, так звали жену Михася, постелила Петру в горнице, а Степану в предбаннике во дворе. Ночью Петро проснулся от какого-то шума. Одевшись, он осторожно вышел во двор и все понял, и увидел. Михась ночью проснулся один и, вероятно почуяв недоброе, пошел искать свою жену. На свою беду, нашел ее со Степаном, ну они и схватились прямо во дворе. Михась и Степан, пьяные, оба полуголые, выкатились из предбанника и стали мутузить друг друга кулаками. Степан-то покрепче оказался и попал Михасю в челюсть, тот упал, и головой о наковальню, что стояла во дворе у навеса. Кровь хлынула горлом, и он, закатив глаза, перестал шевелиться. В этот момент из предбанника выскочила жена Михася и, увидев недвижное тело своего мужа, закричала истошно. Степан схватил стоявшие у амбара вилы, с размаха всадил их в спину Оксаны. Она охнула, упала на колени, рухнула лицом в землю и затихла в судорогах. Зачем Степан это сделал, он и сам объяснить потом не мог, но что случилось, то случилось. Надо было что-то предпринимать. Петро вытащил вилы из спины женщины и ударил ими в грудь лежавшего и еще подававшего признаки жизни Михася, потом взял вилы и пошел по улочке прямо к дому, в котором жила польская семья. Перекинув их через забор к ним во двор, он вернулся обратно. Степан все никак не мог прийти в себя. Он сидел на чурке и смотрел на убитых. Руки его слегка вздрагивали.
– Оденься, кобель! Хватит трястись! – крикнул Петро.
Тот встал и метнулся в предбанник. Через пару минут он вышел одетый.
– Через час люди начнут собираться. Они видели, что мы здесь оставались, что говорить будем про этих? – Петро кивнул на убитых.
– Не знаю, – опустив голову, ответил Степан.
– А я знаю. Мы у них поели, попили и ушли, вон на тот сеновал, отдохнуть. А сейчас вернулись, а тут такое. Слышали шум, речь польскую – «Пся крев!» кто-то орал. Следы вишь кто-то вилами на земле оставил, вон куда ведут, понял?
– Не понял, – сначала прошептал Степан, а потом, спохватившись, сказал: – Теперь понял, это ж они, ляхи, за нами приходили, а порешили Михася с женой!
– Вот, правильно, а теперь ждем народ, горилку, что осталась в доме, тащи прямо сюда.
Через час примерно стали подходить те, кто хотел избавить землю украинскую от ляхов и прочей нечисти. Почти все для храбрости еще дома хлебанули горилки, и, когда они увидели убитых Михася с женой и услышали рассказ Петро о том, что здесь ночью было, доказывать уже ничего не пришлось. Братья Михася кинулись к дому поляков и сразу нашли обагренные свежей кровью вилы. Выламывая двери их дома, никто уже не собирался разбираться – семья была просто растерзана озверевшими «добропорядочными соседями». И понеслось… За ночь вырезали всех, кто не успел унести ноги в лес. Утром, не глядя в глаза друг другу, истинные украинцы делили скот и утварь убитых ляхов.
С той поры Степан считал Петро своим старшим братом и во всем ему подчинялся. Они держались вместе, но в плен попали в разное время и встретились здесь, в этом лагере, случайно.
Петро толкнул спящего.
– Вставай, пора, – шепнул он ему. Тот сразу все понял и тихо поднялся.
Петро толкнул спавшего рядом Михаила Поперечного. Этот коренастый мужик, с низким лбом и маленькими, спрятанными глубоко черными глазами, не зря носил погоняло Туз. О нем мало кто что знал, он также был бойцом Украинской повстанческой армии и тоже был пленен где-то в Чехословакии в конце войны. Получив десять лет лагерей, пришел этапом год назад в этот лагерь и столкнулся лоб в лоб с Петром.
«Не думал, что свидимся, Миша», – прошептал Шрам ему на ухо.
«А я рад земляку, давно не виделись», – услышал он неожиданный ответ, потому как сам он радости от встречи не испытал. Этот Миша был вместе с ним в Бабьем Яру под Киевом. Когда там ликвидировали евреев. Они оба стояли сначала в оцеплении, а потом пришлось подменять своих товарищей из расстрельной команды. После Бабьего Яра Петро долго не мог спокойно спать. Снились лица расстрелянных и музыка, под которую все происходило. Он стал ненавидеть любую музыку. Вообще, этот массовый расстрел, эта бойня для него были неприятны. Грязная работа, которую немцы переложили на плечи оуновцев, так же, как и во Львове. Петро не чувствовал себя борцом за свободу родины, героем, нажимая на спусковой крючок пулемета по обезумевшей от страха и унижения массе человеческих тел. Он, профессионально подготовленный к диверсионной работе, считал, что это не его дело. Но приказ есть приказ. Приказы не обсуждают, их выполняют.
«Не ссы, Шрам, я своих не сдаю, – продолжил с ним разговор Туз. – Мне про тебя еще на пересылке малява пришла, принимай в сотню, не подведу».
И не подвел, не раз его рука отводила в поножовщине смерть от Шрама. Вот так они и сошлись, а теперь вместе собирались в побег.
Поперечный тоже сразу проснулся и тихо встал. Они быстро подошли к двери барака, и Шрам открыл ее. С кем договорился Шрам о том, чтобы дверь барака открыли, а потом снова закрыли, так и осталось тайной. Осторожно они проползли до последней машины и залезли в кузов. Непонятно, чем они заслужили благосклонность от самой природы, но пошел сильный дождь, охрана просто поленилась внимательно досмотреть машины. Кому охота по мокроте в кузова взбираться. Машины выехали из лагеря, беглецы облегченно вздохнули. По их прикидкам, три часа они спокойно могли ехать в кузове, а потом надо будет уходить в тайгу. Плохо было одно: машина, в кузове которой они ехали, пошла не последней, а второй. Это осложняло ситуацию. Водитель последней машины увидит, если они будут прыгать из кузова, а он вооружен. Дождь не прекращался, они уже насквозь промокли, как и мешки с продуктами, припасенными для побега. Жратвы было немного, два-три дня на ней должны были продержаться, а там как сложится. Таежная дорога тоже размокла, и на подъемах начались проблемы, водителям пришлось увеличить дистацию. На одном из поворотов последняя машина несколько отстала, и Шрам, заметив это, дал команду прыгать.
Все прошло удачно, прежде чем показалась машина, они успели спрыгнуть с кузова и залечь в кустарнике, вплотную подступавшему к обочине. Их не заметили, и теперь погоне будет очень трудно их искать. Шрам уводил своих в сторону от дороги и тракта, который был впереди, он вел их к реке. Именно там их не должны были искать. Зачем беглым уходить на север, в сторону от железных, да и вообще любых дорог? Беглые должны идти к ним, в надежде выбраться из Сибири как можно скорее. Шрам не выбирал дорогу, он следовал полученной инструкции, но о ней знал он один. Их будут искать там, куда они не пойдут, по крайней мере до осени.
Три дня они шли тайгой, их никто не преследовал. Двигались осторожно, не оставляя следов. Случайно вышли к охотничьему зимовью. Огляделись: с зимы здесь никого не было. Больше суток сушились и отсыпались, нашли спрятанный охотниками топор, нож и котелок с мисками. Это уже было хорошо. Туз и Клещ беспрекословно подчинялись Шраму, они ему доверяли и понимали, что у всех у них дорожка одна. В побег пошли потому, что знали: рано или поздно их прошлое всплывет. Уже не раз выдергивали из лагеря таких, как они, следствие по злодеяниям ОУН – УПА продолжалось. Появлялись свидетели; кололись прижатые к стенке и измордованные на допросах в особых отделах их дружки. Сидеть и ждать, когда выдернут и их, было тоскливо. Каждый из них чувствовал, что тучи над ним сгущаются, потому и рванули. Было не то чтобы страшно за свою жизнь, нет, просто хотелось еще погулять на волюшке да продать свою жизнь москалям подороже. А не сгнить здесь безвестно. Терять-то нечего. Они были на чужбине, их родина, по их глубокому убеждению, была захвачена жидо-коммунистами и порабощена. Никто из них не успел обзавестись собственной семьей, не до того в этой многолетней мясорубке было, а о судьбе своих родичей они ничего не знали. Разметала война людей, разобщила так, что и возвращаться-то в родные края было опасно. Кто их там ждал? Свидетели их дел злодейских. Родственники тех, кого они резали и стреляли. И знал, тот же Клещ, что ему только в леса и схроны можно вернуться. Родное его село – для него место гиблое. Порвут его там, свои же и порвут. Шрам со своими разорвал отношения еще до «волынской» резни. Как-то приехал в село и заявился к своим дядьям. Сказал им о том, что их ждет, если они своих польских жен и детей не отринут от себя, а получил от них насмешки и угрозы. Плюнул и уехал, что с ними стало потом, не знал, да и не хотел знать. Попутали они свою кровь с ляшской, потому ему было их не жаль. Про родню Туза никто не знал, он и не рассказывал, но как-то обмолвился, что у него должок есть в Польше, ему б до Гданьска только добраться…
А тем времением в лагере, откуда они унесли ноги, утром на построении их побег был обнаружен. Немедленно усиленный наряд конвоя с собаками был направлен на единственной лагерной машине вслед ушедшим грузовикам. Догнать их не смогли: дорогу развезло так, что на одном из подъемов машину с конвоем стащило с дороги. Продолжавшийся дождь сделал все попытки поиска безрезультатными, но лейтенант упорно вел поисковую группу вдоль дороги, в надежде обнаружить следы.
В лагере Ляпа и Гвоздь, воспользовавшись ситуацией, устроили нападение на бараки предателей родины. В кровопролитной поножовщине погиб Гриф, так и не сумевший в своих прошениях о помиловании доказать советскому правосудию то, что он своими действиями в немецком плену принес немалую пользу родине, не допустив заброску в тыл советских войск более десятка диверсантов, которых уничтожил, как не «прошедших» проверку на преданность. Он не ждал удара от своих и не заметил, как в его спину вошел нож одного из власовцев. Его вычислили давно, по сути он сам себя сдал, его прошения прочли не только судьи, и сделали выводы.
В ходе драки в проходе барака, выскользнув тенью из-за топчана, грузин Сандро вогнал заточку в горло вору Губе и успел прошептать ему на ухо: «Это тебе за Шахтера, гад». Прошептал и получил нож в поясницу. Три месяца провалялся потом в больничке, но выжил, и, отсидев срок, остался в Сибири, где-то на Ангаре.
До обеда в лагере царил полный беспредел, но потом начальник лагеря отдал приказ применить оружие, и зэки, после первых же выстрелов прекратив драки, разошлись по баракам. Трупы погибших, а их было более тридцати, были захоронены, а в управление ушла телефонограмма о столкновении группировок зэков и совершенном побеге. Через неделю начальник лагеря уехал в управление и не вернулся, получив новое назначение, а зам по оперативной работе обмыл звездочку на майорском погоне и принял лагерь в качестве начальника. Ляпа через несколько дней тяжело заболел, съел что-то не то, как сказал лагерный фельдшер, закрыв его погасшие глаза. Гвоздь и его люди заняли все теплые места. Лагерь стал «красным»…

Тайга, беглые

Они сидели в зимовье у старой, прогоревшей и ржавой буржуйки, огонь горел, вырываясь через дыры в боках, понемногу заполняя дымом само помещение. Но было тепло и сухо, это было главным, и потому уходить не хотелось.
– Там гнезда на березах, надо бы проверить, может, яйца есть, – сказал Шрам.
Туз встал и, тронув за плечо Клеща, вышел из зимовья.
– Ох, ни хрена себе, высоковаты гнезда-то, – задрав голову, рассматривая кроны деревьев, только что пустивших первые маленькие и еще липкие листики, проговорил Клещ.
– Глянь, воронье-то как кружить начало, разорались, как чуят что, мы ж еще только подумали про их гнезда, – сказал Туз и пошел к ближнему, несколько пологому и сучковатому стволу.
Больше чем на одну березу по разу залезть каждый не смог. Тяжело, да еще гнезда эти не все с яйцами оказались, но десятков пять яиц добыли. Яишня получилась знатная, некоторые яйца, правда, уже с зародышами были, но это не беда, смели за милую душу.
– Ну что, надо идти дальше, – после небольшого отдыха сказал Шрам, и они покинули уже ставшее столь уютным зимовье.
Через три дня на одном из привалов они услышали очень близко лай собак. Вскочили на ноги.
– Нешто по наши души? – прошептал Клещ.
– Я живым не дамся, – сжав в руке топор, глухо промолвил Туз, становясь спиной к стволу мощной сосны.
– Я тоже, – процедил сквозь зубы Клещ.
– А мы им живые и не нужны, на хрена мы им живые?! – спокойно произнес Шрам и вытащил нож.
Они замерли в ожидании развязки, но ее не наступило. Лай собаки потихоньку удалялся, как и негромкий шум голосов. Подождав какое-то время, Шрам сказал:
– Это не вертухаи, это, наверное, охотники местные, надо посмотреть, зачем они приходили. – Он кивнул в сторону низины. – Пошли.
Спустившись, они вышли к небольшому ручью и заметили по следам, что здесь люди чем-то занимались в воде и на берегу. Туз, нечто заметив, подошел прямо к воде.
– Здесь что-то есть, – сообщил он и потянул за натянутую течением бечеву. Через пару минут он вытянул сплетенную из прутьев большую корчагу. В ней бились несколько рыбин довольно крупного размера.
– Ого, вот это да, вытягивай ее сюда. – Подскочив к Тузу, Клещ помог ему достать на берег довольно большую и тяжелую снасть. Открыв с задней части крышку, они вынули четырех черного цвета хариузов.
– Неплохой улов, надо эту плетенку назад водрузить.
– Вода ледяная, Шрам!
– Надо назад поставить, нельзя нам следы оставлять…
Чертыхаясь, они разделись и, голышом, втроем, вернули на место в ручье корчагу, только, не понимая этого лова, поставили ее наоборот – забралом против течения. Через три дня пришедшие за рыбой мужики матерились. Как это они, дурни, такого маху дали, корчагу наоборот поставили. Вроде почти по-трезвому все было, удивлялись они. Видно, леший попутал, надо было ему перед рыбалкой стопку тоже налить…
Прошло десять дней, как Шрам со своими товарищами совершил побег. То, что произошло в связи с этим событием в лагере, им было неизвестно. Их не нашли, это было хорошо, но они уже пять дней практически шли голодными. Тайга вокруг была богата и рыбой, и дикой птицей, но добыть себе пропитание они не умели. Видит око, да зуб неймет. Попытались сделать себе охотничьи снасти – не получилось. Навыка нет к этому. В тайге без навыка много не проходишь, долго не проживешь. Далеко ушли от сел, по рекам сибирским расположенным, в глухомань такую, что самим страшно стало. Несколько раз на медведя выходили чуть не нос к носу. Хорошо, зверь сытый, черемша густо росла в логах. Не замечал их косолапый, а может, просто делал вид, что не замечал. Пасся себе, уминая свежие сочные листья. А они уже не могли ее есть, но другого ничего не было. От этого злились, но жевали эту чудо-траву, чтобы не сдохнуть с голоду. Надо было что-то делать. Да и усталость тоже брала свое. Хотелось хоть под какую-то крышу, но в этих местах зимовий не было, а может, и были, но они не могли их найти. Каждый из них уже проклинал эту дикую природу, потому как они не были ее детьми, они давно уже ее предали, убивая жизнь на земле. Она платила им тем же. К вечеру они, выбившись из сил, спускались с очередной сопки в низину, им нужен был ручей или речка, чтобы напиться и отдохнуть. Уже жалила вовсю появившаяся мошка. Она забивала глаза и рот, очень осложняя само движение. Вдруг Шрам поднял руку. Все остановились и замерли.
– Ничё не чуете? – спросил он.
– Кажись, дымком прет, – ответил, принюхавшись, Туз.
– Точно, дымом пахнет и мясом жареным, – подтвердил Клещ.
– Все, тихо идем, надо сначала хорошо поглядеть, кто там у ручья.
Они осторожно, след в след двинулись за Шрамом. Что-что, а ходить тихо они научились. Спустившись ниже, они увидели стоявший на пологом берегу чум, из которого курился дымок. Они никогда раньше не видели такого таежного жилья и не знали, а только могли предположить, кто в нем живет. Поэтому залегли и стали наблюдать. Собак около чума не было. Не было и оленей. Из чума долго никто не выходил, потом вышла женщина. Они не сразу это поняли. По виду было непонятно, одежда мужская, да и фигура тоже, но на руках она держала ребенка. Держала, как держат детей только женщины. Беглецы переглянулись.
– Гляньте, бабенка! – прошептал Клещ, как-то грязно ухмыльнувшись.
– Тихо! – осадил его Шрам.
– Идет кто-то, – прошептал Туз, показав глазами вправо.
По руслу ручья с луком за плечом шел мужчина. В руке он нес двух зайцев.
– Вот нам и ужин идет, – прошептал Шрам.
– Никого больше здесь нет, надо их брать.
Женщина тем временем вернулась в чум.
– Я бабу придержу, а вы того кончайте, – приказал Шрам и перебежками двинулся к чуму.
Туз и Клещ так же скрытно пошли навстречу мужчине.

Некоторое время назад на Енисее

Баржа, плотно загруженная людьми, наконец зашелестела ржавым бортом о причальное бревно небольшой пристани и остановилась. Люди в трюмах за четверо суток намаялись так, что открывшийся люк, куда ударил дневной свет и хлынул прохладный чистый воздух, показался им входом в рай.
– Выходим по одному, вещи с собой, приехали.
Татьяна с двумя детьми эти четверо суток практически не спала. Ей было двадцать пять лет, когда началась война. Ее муж, Иван Акеев, высокий голубоглазый шатен, был старше ее на десять лет, в первые дни июля 1941 года получил повестку и ушел на фронт. Он был простым рабочим-железнодорожником, трудился как все, в передовики не лез, но и в хвосте не плелся. Двое детишек, почти погодки, мальчик Коля и девочка Валя, были очень похожи на свою маму, но характером пошли в отца – твердолобые и терпеливые, это, наверное, и спасало их последние полмесяца. В феврале 1942 года Татьяна получила извещение о том, что ее муж пропал без вести. А после победы ее несколько раз вызывали в военкомат, и какой-то военный допытывался у нее – не видела ли она после войны своего мужа. Не возвращался ли он домой. Она плакала от обиды. Как ушел Иван на фронт, так она больше его и не видела, только три письма и извещение получила за все время. Эти письма у нее тоже забрали, а в них только о том, как он скучает по ней и детям, и боле ничего и не было. Фотографию мужа тоже забрали, детям ничего не осталось. А в августе 1947 года в их дом, на окраине Солнечногорска, приехали важные люди и милиция. Ей показали какие-то бумаги и приказали собрать личные вещи, потому как ее, как жену предателя родины, выселяют из дома. Что она могла собрать и унести с собой, имея на руках двоих малых детей? Практически ничего. Ее с детьми перевезли в какой-то барак, а в дом тут же вселился заместитель начальника милиции с семьей. Жалко было Татьяне, в том году хорошо яблоки уродились в их саду, не успели созреть только. Она хотела сходить еще раз в дом за брошенными вещами, но не успела. Ее с детьми вывезли на станцию и погрузили в теплушку вместе с несколькими десятками таких же, как она, напуганных и ничего не понимающих людей. В основном это были женщины и дети. Потом начался тяжелый путь в неизвестность. Никто ничего не объяснял. В вагоне нечем было дышать от тесноты и нечистот. Татьяна думала, что эта дорога никогда не кончится. В пути несколько детей умерли, их тела конвоиры выдирали из рук обезумевших от горя матерей. Ее ребятишки каким-то чудом, а может благодаря молитвам Татьяны, уцелели от заразы, которая гуляла по эшелону. Когда поезд прибыл в Красноярск, около их вагона разговаривали какие-то начальники. Она не слышала разговора, но пара фраз врезалась ей в память:
– А что, не все передохли? И куда нам их таперь?
Татьяна настолько далека была от понимания законов, политики, но при всем при этом ей стало не по себе. За что они так с ней? С этими людьми, детьми, ни в чем не повинными? Откуда эта жестокость и ненависть? Разве товарищ Сталин для того их призывал трудиться не покладая рук ради победы над врагом? Она всю войну работала в пекарне, иногда приходилось вкалывать и по две смены, и пекарем, и грузчиком. Мужиков не было, приходилось и таскать пятидесятикилограммовые кули с мукой, и дрова колоть, и печи топить. Все ради будущей жизни, ради победы, ради детей! А они, сволочи, сожалеют, что она с детками выжила в этом жутком вагоне! Татьяна замкнулась и ни с кем не разговаривала всю дорогу. Только с детьми, и то шепотом.
Тут она не выдержала, громко крикнула:
– Будьте вы прокляты! А мы выживем! – и, прижав к себе детей, молча заплакала.
Дверь теплушки раскрыли, и высокий рыжий солдат с винтовкой наперевес распорядился громко:
– Выходь, граждане, с вещами, приехали.
Люди, выбираясь из теплушек, по своеобразному коридору из охранников с оружием выводились на привокзальную площадь, где сбивалась колонна.
Затем, когда построение было закончено, колонну привели к речному порту на Енисее и, даже не покормив, заставили грузиться на баржи. Это было еще страшней. Баржи одним своим видом напоминали старые деревянные корыта. Казалось, они настолько ветхие, что развалятся при первом ударе хорошей волны. А Енисей накатывал и накатывал на берег свои волны, раскачивая эти деревянные, строенные, скорее всего, еще при царе-батюшке, тоскливо поскрипывающие затертыми до блеска палубными досками суденышки.
«Топить будут», – повеяло в колонне, и люди оцепенели. Татьяна, услышав такое, схватила детей и, прижав их к себе, села прямо на дороге. Конвоир больно ткнул ее стволом винтовки в спину:
– Чего расселась, а ну, вставай!
– Не пойду, здесь стреляйте! – закричала Татьяна, пряча головы ребятишек.
Толпа людей вдруг взревела криком, стала расползаться по причалу, тесня солдат охраны.
С буксира на берег сбежал офицер, в серой шинели, перехлестнутой накрест ремнями портупеи. Выхватив пистолет, он ворвался в толпу и выстрелил несколько раз вверх.
– Что происходит? Молчать! Немедленно всем сесть! – заорал он, направив оружие прямо в лица людей. И люди, что были рядом, стали садиться на землю молча, глядя в лицо офицера.
– Что, топить нас будете? – крикнул кто-то из толпы.
– Если б вас кончить надо было, на кой хрен вас сюда через всю страну везли? А? Подумайте своей мозгой! Здесь руки рабочие нужны, на северах. Вот туда за заслуги ваши и поедете. Работать. А помирать тама надо было! Чтоб здесь не мучиться… Всем все ясно?!
Люди молчали.
– Тогда спокойно грузимся на баржи, при погрузке получите сухпайки на пять дней. Вопросы есть?
Вопросов не было. Люди вставали и, опустив голову, вереницей поднимались по трапам на баржи. Деревянные трюмы были сырыми, но без воды в них. Во всю длину судна были устроены нары в два яруса. Судя по всему, много раз уже на них перевозили людей. Это несколько успокаивало, как и то, что перед спуском в трюм каждому давали мешок с продуктами. Татьяна получила на себя и на детей. Устроившись на нарах недалеко от буржуйки, она открыла один из мешков. Там было две булки хлеба, четыре луковицы, два мешочка с крупой и банка тушенки.
«Ну и слава богу, на пять ден растянуть можно», – подумала она. Отломив по куску, дала детям хлеба. Крошки, что остались в руке, забросила себе в рот и откинувшись спиной на нары, наконец немного расслабилась. «Ничё, выдержим, главное, чтоб не потопили», – думала она, глядя, как дети жуют хлебушек.
Вход в трюм закрыли. Баржа, зацепленная буксиром, отошла от причала. Многие молились. И вот эти четыре дня плавания закончились, и перед ней открылся красочный летний пейзаж берега великой сибирской реки. Просто причал и берег, и ничего больше. Никаких построек, кроме нескольких палаток, на которых было крупно намалевано – комендант, санчасть, склад. Их встречали на берегу несколько солдат и офицер.
– Выходи на берег в две шеренги строиться! – прозвучала команда.
Когда с трех барж на берег сошли все и построились, начался дождь. Короткий, но плотный, промочивший насквозь и ссыльных, и их охрану. Укрыться было негде никому, кроме коменданта, который с личными делами прибывших скрылся в палатке. Строй стоял под дождем, провожая взглядом уплывавшие уже вверх по реке баржи. Какие-никакие, но в них было тепло и сухо…
Дождь кончился, старший лейтенант НКВД Сидоревич вышел из своего укрытия и сообщил прибывшим о том, что с этой минуты они находятся в пересыльном пункте, территория которого еще не имеет ограждения. Поэтому всякая попытка скрыться с этой территории будет считаться попыткой побега, а за побег расстрел. Прямо сейчас все получат инструмент и под руководством старших, которых он назначит, начнут строить землянки и забор. Строительный мате риал – бревна – придется готовить в тайге, для этого завтра будет создана отдельная бригада. Это касается всех мужиков, а женщины прямо сейчас пойдут с конвоирами в тайгу, те покажут, откуда носить дрова для костров и лапник для шалашей.
– Поторопитесь, ночью холодно, здесь вам не юга, здесь Сибирь-матушка, – закончил лейтенант.
Так началась для Татьяны жизнь в Сибири. Если бы кому-нибудь из этих людей раньше сказали, что их высадят на пустой речной берег и за полмесяца они построят для себя на этом берегу жилье, никто бы в это не поверил. Однако это было сделано. Они сами для себя построили землянки, баню и огородили это все оградой с колючей проволокой и даже двумя вышками для часовых. Как это им удалось, они будут долго помнить, всю оставшуюся жизнь. Работали все от зари и до зари. Все было просто: будет где жить – выживут. Уже через неделю все дети и женщины ночевали в первой просторной землянке. Немалая заслуга в том была коменданта, он никого не жалел, но не жалел и себя. Не раз и не два, и не для вида, а по-настоящему, он брал в руки инструмент и работал вместе со всеми. Вообще, этот старлей был фронтовиком и попал в НКВД оттого, что никого у него после войны не осталось. Родителей в оккупированном Витебске расстреляли немцы как заложников, жена с сыном погибли под бомбежкой еще раньше. Он прошел всю войну без единой царапины, хотя пулям не кланялся и не раз ходил в разведку. А после победы возвращаться было некуда, вот он и принял предложение о переводе в НКВД, захотелось подальше от родных мест, в Сибирь.
Раз, а то и два раза в неделю в их пересыльный пункт стали приезжать «покупатели», такое им дали прозвище. Всех строили в одну шеренгу, а они шли вдоль строя и выбирали себе людей, работников, которых потом забирали с собой. Татьяна, как все, выходила на такие построения, естественно, с детьми, и мало кто останавливался около нее. С двумя детьми женщина никому из приезжавших была не нужна. Набирали крепких мужиков на прииски, на строительство дорог, как правило, всех увозили в поселки Северо-Енисейского района. Через месяц Татьяну определили на кухню, где она первый раз испекла хлеб. Привозной черный хлеб был черствый и не лучшей выпечки. Поэтому комендант разрешил ей постряпать и результатом был приятно удивлен. Хлеб Татьяна испекла очень вкусный. А главное, он был свежий, а кто не мечтал откушать горячего хлеба? Понравился хлеб и приезжавшему с проверкой лагерному начальству. Решили хлеб свой печь постоянно. Специально для этого дела привезли, вернее сказать, с молчаливого согласия начальства умыкнули с одной грузовой баржи пару тысяч кирпичей для печи и печника выписали, аж из Енисейска. Татьяне дали помощников, она наладила работу небольшой пекарни так, что хлеб ее стали даже увозить в район. Специально заказывали. Отношение к ней заметно изменилось, с разрешения коменданта она уже не выходила на проверки и построения, поскольку с трех ночи работала, чтобы свежий хлеб был на столах уже к завтраку. Люди в пересыльном пункте долго не задерживались, баржи регулярно подвозили новых и новых ссыльнопоселенцев из необъятной российской земли. Бурно развивающийся Север требовал рабочие руки и жизни… Короткое лето заканчивалось, и как-то вечером комендант вызвал Татьяну к себе в построенную уже из кругляка комендатуру.
– Ссыльная Акеева прибыла по вашему приказанию, – войдя в кабинет коменданта, доложила Татьяна.
– Садись, Татьяна Сидоровна, вот чаю тебе приготовил, попей.
– Спасибо, но я лучше в землянке со своей детворой попью…
– Зря ты, я от чистого сердца угощаю, вот печенья детям возьмешь и варенья.
– Спасибо, – сказала Татьяна и присела к столу.
– Посмотрел я тут твое личное дело, таких, как ты, тысячи. Да, подставил тебя твой муженек, – ухмыльнулся он и открыл лежавшую перед ним тонкую папку.
– Я ничего о нем не знаю, это правда… – прошептала Татьяна. – Что с ним случилось?
– Что случилось? Да не случилось. Понимаешь, Татьяна Сидоровна, случилось – это когда случайно на голову кирпич падает, а тут другое. Перешел твой муж на сторону врага, власовец он.
– Не может такого быть!
– Может. Таких, как он, тоже не одна тысяча. Если быть до конца честным, в материалах его дела прямых доказательств этого нет. Но вот один свидетель есть, который с ним служил в одном взводе и который видел его в плену, в колонне тех, кто присягнул генералу Власову.
– А если он ошибся? И что тогда?
– В числе убитых и раненых твой муж, к сожалению, не значился, значит, попал в плен, ну и, соответственно, свидетельские показания на него. Потому ты здесь. Ты чай-то пей, пей. Я это тебе к чему все рассказываю?
– К чему, гражданин начальник? – глядя прямо в глаза коменданту, спросила Татьяна, приготовившись к худшему.
Надо отметить, что здесь, в пересылке, она наконец пришла в себя и как-то успокоилась. Она делала свое дело, пекла хлеб, дети были сыты и здоровы, и она как-то расцвела. Очень красивое лицо, большие глаза и брови вразлет, полные губы и стройная фигура стали привлекать внимание мужчин. Она это чувствовала, но никак не реагировала на вожделенные взгляды и неуклюжие комплименты. Она была до сих пор верна своему Ивану, хоть и понимала, что надежды на его возвращение практически не было. Прошло уже столько тягостных лет разлуки. Просто ей, наверное, еще не попался мужчина, который бы смог стереть в ее памяти мужа, если это вообще возможно. Дочка и сын, его кровиночки, всегда были рядом с ней, и в их чертах она узнавала его, любимого и родного. Она очень боялась, что комендант, которого она искренне уважала, начнет к ней приставать.
– А к тому, Татьяна, что ты одна с двумя детьми…
«Ну все, началось, – подумала Татьяна. – Все мужики одним миром мазаны…»
– …оставаться здесь на зиму не должна, – закончил свою мысль комендант. – Зимой здесь народу поубавится, а то и вообще закроется пересылка, надо тебя куда-то определять. Ты на построения выходи, когда «покупатели» приезжают, может, кто заберет с собой, – сказав это, он закрыл ее личное дело и посмотрел ей в глаза. – Красивая ты баба, жаль, что ссыльная, а то бы я за тобой приударил. Ну да ладно, вижу, чай в тебя не идет, печенье забери с вареньем детям своим и иди уже.
– Спасибо, – ответила Татьяна с облегчением и вышла из кабинета. Печенье и варенье взяла, грех от такого отказываться, ребятишки сладкого давно не пробовали…

Кольша. Енисейская тайга

Похоронив убитых, Кольша даже не стал есть, хотя было пора перекусить. Он вдруг подумал, а что, если эти беглые сойдут на развилке с ручья и пойдут по тропе, которая их выведет аккурат к его деревне? Они убийцы, они звери! Кольша с горечью вспомнил, как он тогда не успел предупредить своих о беде, об отряде НКВД, идущем в деревню, и люди погибли. Теперь он успеет. Бросив всю поклажу у ручья, Кольша чуть ли не бегом бросился по тропе к своей деревне. Надо упредить, надо подготовиться и встретить этих убийц как положено. Арчи устремился вперед, и только изредка Кольша замечал впереди его любопытную морду. «Ты как, хозяин, поспеваешь за мной?» – как бы спрашивал пес и тут же срывался с места. Кольша понимал, что он может успеть обогнать зэков только в одном случае: если преодолеет весь путь без остановки. Это было тяжело, но он это сделал.
Уже смеркалось, когда они с Арчи спускались в лог, в конце которого была их деревня. Было тихо, собаки не лаяли. Кольша остановился и прислушался. Ничего не говорило о том, что в этом месте живут люди.
– Арчи, вперед! – сказал Кольша, и пес рванул по тропинке в сторону деревни.
Через пять минут впереди поднялся собачий лай. Арчи встречали хозяева – деревенская стая, у Кольши отлегло на душе, значит, все в порядке. Он прибавил шагу и через несколько минут уже подходил к дому, в открытой двери которого стоял хозяин, уже в исподнем.
– Привет, Фролка, поднял я тебя с полатей, извини!
– Привет, Кольша, а я твоего Арчи увидел и понял, что ты пришел.
– Фрол, одевайся, Петро где, поднимай и его.
– Что случилось?
– Фрол, быстро одевайся и сюда, ружье возьми, оно у тебя одно?
– Одно! – уже из дома крикнул нырнувший туда Фрол.
Кольша позвал Арчи, возившегося с собаками во дворе.
– Арчи, слушай туда! Чужие! – сказал он псу, и тот, насторожившись, уставился в темноту подступавшей к деревне тайги. Его ноздри и уши вздрагивали от напряжения, он понял Кольшу.
Выскочившие из дома Петька и Фрол подошли к Кольше.
– Так в чем дело, Кольша?
– Привет, Петро, – поздоровался Кольша. – Я, возможно, обогнал беглых зэков, которые на Урюмке убили зверски тунгусскую семью. Они оттуда пошли по ручью и могли свернуть сюда. Вот я и бежал, чтобы вас упредить да к встрече приготовиться.
– Сколь их?
– Трое с оружием, карабин у них и ружье.
– Ты думаешь, они к нам могли свернуть?
– Не знаю, но, если тропу заметили, могли свернуть. У тунгусов всю солонину забрали, жратва им нужна.
– Да, принесла нелегкая, хорошо, что упредил, – сказал Фрол, заряжая ружье.
Они скорым шагом вышли за околицу к тропе и притаились. Шло время, было тихо.
– Что делать-то будем? – спросил Петька.
– Потемну они, наверное, не пойдут, сейчас заночевали, поди, утром надо караулить. Сунутся, их бить насмерть надо, они звери, тунгусят совсем малых из лука постреляли. Я их тела видел, – сказал Кольша.
Фрол и Петр некоторое время молчали, переваривая услышанное.
– Ясно. Петька, иди собак собери, вишь, Арчи сторожит. Вяжи их по периметру, а мы поспим пока. А перед восходом, Петька, ты в деревне останешься, а мы с Кольшей сходим поглядим. Может, они мимо прошли. Ну и, на всякий случай, встречу им подготовим. Как-никак мы тута хозяева или нет?
– Мы, – ответил Петр.
– Смотри, если что, отведешь моих подале и спрячьтесь, – добавил Фрол.
Они уже вместе вернулись в дом и рассказали о том, что происходит, хозяйке. Евдокия собрала на стол, молча выслушала все и сказала:
– Из дома никуда с дитем не пойду!
– Вот так, ты слыхал? – улыбнувшись, спросил Фрол Кольшу. – Придется оборону занимать от этих ворогов.
– Придется, значит, придется, – ответил Кольша, но серьезно, без улыбки.
– Ладно, утро мудреней будет, посмотрим, – сказал Фрол, поднимаясь из-за стола. – А пока спать, собаки разбудят, если что.
Еще до рассвета они проснулись и, быстро собравшись, вышли в тайгу. Фрол по просьбе Кольши отдал ему ружье. «Понимаешь, – сказал ему Кольша, – на мне с войны и так крови много, все одно отмаливать придется, а ты чист душой, так что давай ружье мне», и Фрол, кивнув, молча протянул ему оружие. Арчи, которого одного взяли с собой, шел впереди, но рядом. Как будто понимал, что дело серьезное. То и дело он останавливался и прислушивался. Слушали тайгу и Кольша с Фролом. К рассвету они подошли к тому месту, миновать которое зэки не могли, если пошли к деревне по тропе. Никаких следов не было.
– Значит, мимо тропы ручьем прошли или свернули сюда, но еще не дошли. Место удобное для засады. Здеся их подождем. Время есть, давай хоть одну растяжку поставим. Гни, Фрол, ту березу, держи бечеву, а я вон корягу притащу из ручья.
– Понял, Кольша, сейчас.
Арчи тем временем, пробежав вперед, вернулся и спокойно лег. Если бы он мог говорить, то сказал бы хозяину, что чужих близко нет. Ушли они вдоль ручья, не заметив вечером тропы. Через полчаса растяжка с тяжелой корягой была готова, парни залегли в ожидании. Если бы кто, двигаясь по тропе, неосторожно задел за тонкую веточку, а не задеть ее было нельзя, сторожек освободил бы зажим, и тяжелая коряга, как снаряд, выпущенный из пращи, нанесла бы тяжелые увечья несчастному. Это, по мнению Кольши, несколько уравнивало силы, поэтому Кольша, с Арчи устроившись за выворотнем чуть выше тропы, взял под прицел место, где могли бы оказаться уцелевшие зэки, после того как сработает растяжка. Фрол с топором засел с тыла, чтобы напасть неожиданно, если начнется перестрелка. Шло время, уже взошедшее солнце начало припекать. Беглых все не было. Арчи спал, устроившись в тени. Прождав больше трех часов, Фрол и Кольша решили пройти до развилки, до ручья, чтобы убедиться, что беглых нет. Растяжку на всякий случай оставили снаряженной. Осторожно двинулись, Арчи ушел, как всегда, вперед. Через час они вышли к месту, где зэки ночевали. Они спали в ста метрах от тропы, которую прошли, не заметив. Ушли они рано, пепел костра уже успел остыть. Ушли по ручью, и в деревню они уже попасть никак не могли. Облегченно вздохнув, парни направились обратно. Арчи рванул вперед, и только когда он скрылся из виду, Кольша вспомнил про снаряженную растяжку.
– Арчи, ко мне! – несколько раз крикнул он.
Но Арчи не вернулся.
– Не дай бог, влетит! – сказал Кольша и побежал по тропе.
Каково же было их удивление, когда, приблизившись к месту, они увидели Арчи, сидящего прямо перед самым сторожком. Он повиливал хвостом, как бы показывая: не забудьте про эту штуку, она опасна.
– Ну у тебя и пес! – только и сказал Фрол.
Они вернулись в деревню, где их ждал Петька.
– Ну что?
– Мимо прошли.
– Ну и слава богу.
С хорошим настроением они ввалились в дом Фрола. Евдокия, только мельком глянув на них, сразу поняла, что беда мимо прошла.
– Садитесь, я тут шанежек напекла, поешьте, а я баньку стоплю, помоетесь с тайги, а то вон мураши по вам ползают, – улыбаясь, сказала она, ставя на стол чашу с пахнущими хлебом и еще каким-то манящим ароматом пышными шаньгами. Выпеченные в печи, с румяной желтоватой сметанной корочкой, еще горячие, да с холодным молоком! Давно Кольша не испытывал такого простого домашнего счастья. Все, надо с домом решать и Варвару вывозить к себе, подумал он.
Перекусив, в ожидании баньки, они вышли на улицу и сели на скамейку под окнами. Вот так же когда-то сидел под окнами своего дома дед Кольши, седой старик с веселыми светлыми глазами. Как будто лучики света от его глаз разлетались, когда Кольша прибегал к нему поздороваться, посидеть у него на коленях, потрогать его белую как снег бороду. А еще Кольше нравилось напасть на деда сзади, обнять его и дышать через его волосы. Они таким родным пахли… Больше ста лет было его деду, и почти столько у него было внуков и правнуков. Жаль, что канула в вечность его родова, теперь все с него, с Кольши, начнется и продолжится. И так будет – он в том был абсолютно уверен. Не зря Макушев ему много раз повторял: «Всегда считай, Кольша, что главное в жизни еще тобой не сделано». По этому принципу его лучший друг жил, Ванголом его звали. Макушев, во время зимовки на «острове пингвинов», много рассказывал Кольше об этом удивительном и храбром человеке. О том, как он слышал, понимал тайгу и окружающий мир вообще. Кольша еще тогда осознал, что действительно люди на земле – это всего лишь маленькая частичка природы, причем далеко не главная и уж совсем не самая важная. Бушующий вокруг острова холодный океан, огромные айсберги, тысячи живых существ, чувствовавших себя очень комфортно в этих условиях, и человек, ничем не защищенный и совсем беспомощный наедине с этим миром. Кольша все это испытал и прочувствовал тогда, как говорится, на своей шкуре. А вот что такое это – главное в жизни, он объяснить себе не мог. Не понимал. Думал, победа над врагами главное. Ан нет, победили немцев и что? Главное в жизни человека что-то другое. Это, получается, не какая-то одна цель, к которой человек должен стремиться. Потому как достигнув ее, как бы все обрывается. А так быть не должно.
Что ж тогда это главное? Не находил он тогда ответ. Только теперь к Кольше пришло это понимание. Главное в его жизни – это сама жизнь, и причем не только его, Кольшина, а жизнь, причем обязательно счастливая, всего его Рода. А поскольку теперь он единственный и, естественно, главный в своем Роду, то он просто обязан сделать и свою, и жизнь тех, кто рядом, счастливой. Вот женится и будет так жить, чтоб жена его и дети были счастливы. И этот процесс не имеет границ и времени. И всегда нужно помнить о том, что главное в жизни – это счастье твоих родных, и ничто другое. И считать, что ты еще не все для этого сделал. Вот оно то, что в эти слова вложено было. Понял это Кольша и успокоился, теперь он точно знал, для чего и зачем живет. Это он знал, а вот как жить, он знал и раньше, этому его научили сызмальства, и дед его, и отец, и мама. В его памяти хранились радостные дни, когда все были вместе и жили в труде и счастии. Потому что каждый чувствовал себя частью этой семьи, частичкой этого Рода. И вот это и есть – наука жизни, она только по крови передается, и чем в Роду чище кровь, тем крепче и надежнее в нем это счастье держится. Нерушима и неприкосновенна в его Роду семья. Строги и нерушимы традиции семейной жизни, но справедливы, поскольку цель их – здоровье и счастье. Не одним тысячелетием Рода человеческого они проверены и выверены. Каждая заповедь отточена мудростью предков, и Кольша хорошо это понимал. Потому начинать ему надо было со строительства дома своего, только так, испокон веков, начинал самостоятельную жизнь мужчина в их Роду.
– Банька готова, идите, мужики, – окликнула их Евдокия, прервав Кольшины размышления.
После баньки и ручья, куда они с воплями кидались, распаренные и веселые, в чистом исподнем они сели пить чай. Кольша коротко рассказал о своей поездке, о том, что золото на выкуп Петькиной родни привез. По Петькиным глазам он понял, что что-то не так.
– Не получится ничего, – сказал с сожалением Петр. – Ездили наши люди, хотели своих выкупить, еле ноги унесли и золото оставили. Сменили начальство в лагере, и все, перекрыта лазейка. Теперь не знаю, что и делать.
– Да, плохи дела.
– Это полбеды, я же за паспортом ходил, как ты сказал.
– И что?
– А то, теперь, осенью, меня в армию забирают. Сказали, чтоб я радовался, что не в тюрьму, за то, что жил незаконно. Три дня мне там голову кружили, ночевал в кутузке. Теперь вот бумагу дали – в военкомат. Сказали, не явлюсь – точно в тюрьму посадят.
– Дак это хорошо, Петруха! В армии и обуют, и оденут, и кормежка опять же, а главное – мир посмотришь и научишься оружием владеть. С толком каждый день проводи, только про молитвы на время забудь. Не принято это в армии. Они дурни совсем, в Бога не веруют. Не спорь ни с кем, но себя в обиду не давай. Не дрейфь, в армии, ежели руки из правильного места растут, никто тебя не обидит. А ты у нас рукастый. Теперь служить можно, война-то закончилась, убивать никого не придется.
– Да я уже поразмыслил, конечно, пойду служить, не навсегда же. Только вот власть безбожная надо мной будет, этого боюсь.
– Петя, Бог всегда в твоем сердце, помнишь, как староста говорил?
– Помню, токо нет уже ни старосты, ни стариков, молитвы помнящих, одни мы остались от нашей деревни.
– Так мы-то есть. Вот дом начну ставить, до осени успеть надо, поможете? – спросил Кольша.
– Конечно, поможем, – ответили Фрол и Петр.
– Ну а с этими беглыми что решим? – спросил у друзей Кольша.
– А что с ними решать, ушли, и ладно, – после некоторого молчания ответил Фрол.
– Они, Кольша, из другого мира, не нашего, у них свой путь, у нас свой. Слава богу, не пересеклись наши дороги, – поддержал Фрола Петр.
– Так-то оно так, только они зло несут в себе. Зло и смерть. Сколько еще невинных душ на своем пути они растерзают. Нешто мы, зная про то, позволим им на нашей земле гадить?
– Кольша, дак не зашли они в нашу деревню. Мимо прошли, вот и пущай идут… – ответил Петр, однако глядел при этом в пол.
– Ладно, понял я вас, пойду спать. Мне подумать надо, с чего жизнь начинать на своей земле, – сказал Кольша и пошел к сараю, где ночевал прошлый раз. Откуда ни возьмись появился Арчи, увязавшийся за своим хозяином.
– Хороший пес у Кольши, всегда рядом с ним, – сказал Петька.
– Он у него как друг настоящий, никогда не бросает, ни в беде, ни в труде.
Они переглянулись между собой и молча разошлись спать. У каждого осталась оскомина в душе, не так окончился между ними разговор, не так.
А утром, когда Фрол и Петька проснулись, Кольша был уже далеко от деревни. Он бодро шагал по таежной тропе, уходящей вдоль ручья, по которому прошли беглые заключенные. Арчи, как всегда, рванул вперед и только изредка поджидал хозяина, проверяя, все ли с ним в порядке. А Кольша полночи не спал, не мог он просто выкинуть из головы то, что видел. Не получалось у него это. Он закрывал глаза, и перед ним возникали лица тех мерзавцев, они, ухмыляясь, проходили мимо, и он понимал, что они идут жечь его деревню, а он ничего не делает. Просто стоит и смотрит. Кольша решил не будить своих друзей, они здесь ни при чем. Он принял решение и ушел. Он посчитал, что так будет правильнее. Кто-то должен пахать свою землю, строить на ней дома, растить детей, а кто-то защищать. Он тоже будет и пахать, и строить, но так уж пришлось, что сначала придется ее защитить. Кольша еще не решил, что ему делать, но первое, что необходимо было, – это догнать беглых и не выпускать их из вида. Кольша хорошо знал родные места, потому шел быстро и уверенно, он точно рассчитал, где нагонит убийц. Оружия, кроме топора и ножа, у него не было, но в мешке лежали все те же, еще дедовские, наконечники для стрел.
Кольша сделал немалый крюк, но вернулся за уцелевшим в пожаре тунгусским луком. Заменить пришлось только тетиву. На привалах колол из сухих еловых полешек и строгал идеально ровные стрелы. Это он делал уже мастерски. Кольша понимал, что против него трое взрослых здоровых мужиков, умеющих убивать, вооруженных и беспощадных. А он один, ну и, конечно, с ним его глаза и уши Арчи. Глядя на своего преданного пса, Кольша часто вспоминал свою подругу, большую дикую кошку, которую он называл Киса. Если бы она была здесь… Но она осталась там, в его забытом и невозможном прошлом. Он улыбнулся, да, Арчи бы Киса около него не потерпела, это точно. Они были слишком разные. Из разных миров и совсем не совместимые, как кошка с собакой. Он до сих пор помнил ее, не раз спасшую его жизнь там, под ледяными куполами Антарктиды. Кольша не должен был вспоминать о том времени, но сейчас он столкнулся с людьми, так напоминавшими ему тех, кто тогда, давно, убивал и жег заживо его родных людей. Память всколыхнулась в его душе, заставила тревожно забиться сердце. Надо было их остановить. Он так решил, и он это сделает.

1944 год. Северный Кавказ

Солнце уже клонилось к закату, озаряя последними лучами горные вершины. Седой старик лежал при смерти в доме своего младшего сына в одном из далеких горных аулов. Вокруг него стояли два его наследника, уже перешагнувших полувековую черту, и еще несколько совсем молодых мужчин этого тейпа.
– Отец, ты просил собрать всех мужчин. Все, кто мог, приехали. Мы слушаем тебя.
Старик приоткрыл глаза и обвел взглядом присутствующих. Каждый почтительно склонял голову, когда старик смотрел на него. Он попросил сына слегка приподнять ему голову. Ему подложили небольшую подушку, он благодарно кивнул и начал тихо говорить:
– Наш род выжил со времен Шамиля только благодаря мудрости наших старейшин. Мы не ввязывались в междоусобицы, не проливали кровь в набегах на соседей. Мы слушали своих стариков и потому смогли сберечь свои дома, своих женщин и детей в годы, когда в России брат резал брата, когда рушили храмы и мечети. Совсем недавно некоторые наши братья, поверив в то, что Россия будет повержена, решили, что здесь наш народ сможет создать свое независимое государство. Объединить горские народы под знаменем Аллаха. Старики говорили им – этого не будет. Не будет, даже если Россия падет. Немцы никому не позволили на территориях, которые они захватили, жить по своим законам. Тысячи чеченских мужей ушли на фронт в первые дни войны, и уже тысячи погибли, а здесь, в наших горах, несколько сотен дезертиров, скрываясь вместе с прибывшими немецкими гяурами, попытались захватить власть. И мы не смогли их остановить. Мы давали им продукты и кров, мы не могли поступить иначе – они наши дети. Но мы должны были сами остановить их. Мы – маленький народ, каждый из нас на виду, и дела каждого отражаются на судьбе народа. Наша земля, наши луга и горы – давно лакомый кусок для многих. Боюсь, теперь у них есть повод, и они им воспользуются, чтобы растерзать нашу родину. За все придется платить дорогой ценой.
– Что же нам теперь делать, отец?
– Держаться вместе, жить по исламу, беречь наши традиции, чего бы это ни стоило. И… готовиться к худшему. Запасайтесь продуктами, теплой одеждой и молитесь Аллаху.
– Отец, может быть, взять в руки оружие?
– Тогда на этой земле не останется вайнахов вообще. Нас всех просто уничтожат. – Старик замолчал. Глаза его медленно закрылись. Он шевельнул рукой, прощаясь.
– Прошу вас, братья, он устал, ему нужно отдохнуть, – сказал имам, и все стали выходить из комнаты.
Рано утром аул плотным кольцом был оцеплен войсками НКВД. По три человека военные входили в каждый дом и требовали собрать вещи и выйти к прибывшим машинам. Жители не сопротивлялись, собрав, что было можно унести, они выходили на площадь, где уже стояли грузовики. Никто не плакал и не задавал вопросов. Никто не знал, что их ждет, и не мог даже представить себе, какие жестокие испытания придется им вынести. Многие уже никогда не увидят родные горы. Женщины и дети, старики и мальчишки, молодые мужчины и девушки стояли перед чертой, которая навсегда разорвет их жизни на до и после. На окраине аула раздалось несколько выстрелов. Люди опустили головы. Было понятно, кто-то из их рода пытался бежать и погиб. Прозвучала команда грузиться, и вскоре грузовики двинулись по горной дороге к Грозному.
По пути следования колонна прирастала все новыми и новыми грузовиками с людьми. У самого Грозного это была уже огромная колонна. Тягостная тишина при этом напоминала похоронную процессию. Из грузовиков людей сразу распределяли по стоявшим на станции эшелонам и буквально загоняли в вагоны-теплушки. Ни поесть, ни попить, ни сходить в туалет. Люди мучались и терпели, им говорили, погрузитесь и там в вагонах справите свои потребности, но в теплушках стояли ничем не отгороженные параши, баки, одни и для женщин, и для мужчин… Это было невозможно. Люди, воспитанные в традициях гор, не могли себе позволить справлять нужду в присутствии противоположного пола. Это было сверх всяких сил. Уже через два дня в вагонах, следовавших в Казахстан, люди стали умирать от болезней, связанных с расстройствами живота, вызванных невозможностью справить естественную нужду.
Попавшие в один вагон, люди из разных семей испытывали психологический шок. Нарушались все святости и традиции их жизни. Раньше женщина, открыв свое лицо, войдя между соперниками, могла остановить кровопролитную схватку, поскольку мужчины не могли позволить себе даже взглянуть на нее. В этих вагонах все, чем жили эти люди, рушилось, и мало кто мог это перенести безболезненно. Спасало одно – молитва. Кого она не спасала, гибли.
Дорога затянулась на несколько недель. Эшелон за эшелоном чеченцев и ингушей вывозили в казахские степи, в колхозы и совхозы, где их никто не ждал. А если и ждали, – соответствующие распоряжения обязывали руководителей районов разместить спецпереселенцев и обеспечить их продовольствием и работой, – то ждали совсем без радости. Самим местным в военные годы и еды не хватало, и жить порой негде было, так много людей было эвакуировано. А они были обязаны жить и работать там, куда их определили, без права выезда.
Размещали прибывших куда могли: в школы и клубы, в брошенное жилье, сараи и склады. Весна сорок четвертого года для многих из них стала последней. Умирали от болезней, холода, дизентерии, умирали от тоски и безысходности. Умирали от того, что просто не хотелось вот так жить на чужбине. А их разоренные аулы, в это же время, заселялись другими людьми, такими же подневольными и лишенными права выбора. Добровольно-принудительное переселение осетин и других горских народов на эти территории не очень-то получалось у властей. Да и, наверное, Аллах тоже был против этого. Несколько необычных для этих мест эпидемий выкосили людей, приехавших на эти земли. Многие аулы так и остались брошенными, земля осталась невозделанной. Приехавшие на эти «освобожденные» от чеченцев и ингушей земли люди не смогли восстановить хозяйство и прокормить даже себя. Голод и мор обрушились на их голову. На чужой беде счастья не построишь. Однако дело было сделано. Ордена и медали за выполнение особо важного задания начальники в НКВД получили, остатки бандформирований из дезертиров, скрывавшихся в горах, были рассеяны и уничтожены. Многие мужчины, поверившие идеям Исраилова и ему подобным, скрывавшиеся в лесах от призыва, сдались властям. Те из них, кто не запятнал руки кровью, после тщательной проверки направлялись органами НКВД в трудовую армию. В числе таких и оказались Руслан и Магомед Халаевы. Они были двоюродные братья, всю свою молодую еще жизнь прожили в одном горном селении. Когда им исполнилось по восемнадцать лет, война уже шла почти два года. Немцы наступали по всем фронтам. Вот тогда, осенью 1942 года, они получили повестки и уже шли пешком в райцентр, в военкомат, когда их встретили на дороге люди.
– Далеко путь держите, братья? – спросил их вооруженный карабином мужчина средних лет.
– Вот, в военкомат идем, нас вызвали на войну, – ответил Руслан, протянув мужчине повестку.
– О, Халаев Руслан, я знал твоего отца и деда. А ты, джигит, кто будешь?
– Халаев Магомед, – ответил юноша.
– Да вы с одного рода! Хорошего, храброго тейпа Халаевых! Ваш прадед был славный абрек. Он до последнего своего дыхания бился с неверными. Он любил эту землю больше жизни и вам завещал так же ее любить. Так оно?
Юноши согласно кивнули.
– Слава Аллаху, что наши пути здесь пересеклись! Он направил вас этой дорогой не зря! Вы посмотрите! Настоящие джигиты! – кивнул он своим людям.
Те согласно закивали.
– А идут служить неверным! – сказав это, он разорвал повестки, которые держал в руке. – Ваши предки проклянут вас, если вы подчинитесь этим бумажкам! – Он бросил порванные в клочки повестки себе под ноги и растоптал их, смешав с дорожным песком и пылью. – Где ваши отцы и старшие братья?
– Ушли на фронт.
– Кто теперь защитит ваши дома, если и вы уйдете? Кто защитит ваших женщин?
– Что же нам делать? – спросил Магомед.
– Остаться здесь, в горах, быть рядом с родными, не бросать их. Скоро война закончится, и здесь будет наша власть, власть Аллаха!
– Аслан, грузовик едет! – крикнул один из его людей.
– Остановите машину, – приказал парням Аслан и скрылся в кустарнике, куда исчезли и все его люди.
Когда машина приблизилась, Руслан обернулся и поднял руку. Эта машина привозила им в аул продукты. За рулем сидел Игорь, он был русский, из Грозного, они его хорошо знали. Тот тоже узнал парней и нажал на тормоза. Машина, чуть проехав вперед, остановилась, и, как только открылась дверь кабины, прозвучал выстрел, водитель вывалился из нее с окровавленной головой. Это было полной неожиданностью для парней, они как вкопанные встали, не зная, что теперь делать. Зато те, кто скрылись в кустарнике, хорошо знали, что делать. Несколько лошадей с вьюками были готовы, и все, что было в кузове грузовика, быстро перегрузили на лошадей. Все произошло быстро и молча.
– Что стоите, джигиты? Молодцы! Нам же нужно что-то кушать? Правильно? – говорил Аслан.
Ни Магомед, ни Руслан не хотели этого, они не хотели никого убивать, но получилось так, что они, как бы, помогли убить водителя грузовика, и теперь эта кровь и на их совести.
– Это был неверный! Его никто не звал на эту землю! Это наша земля, и мы ее защитим! Аллах акбар! – прокричал Аслан.
– Аллах акбар! – прокричали все, кто был рядом.
– Аллах акбар! – прокричали и парни. Они не могли этого не сделать, они правоверные мусульмане и чтут Аллаха.
– А теперь уходим, выстрел могли услышать.
Так братья Халаевы оказались в отряде Аслана, который подчинялся руководившему в этом районе движением братьев мусульман Исраилову. Они так никогда и не увидели своего главного командира, им не пришлось участвовать в боевых действиях, поскольку их отряд был окружен и уничтожен войсками НКВД. Они чудом смогли скрыться; зная тайные горные тропы, оторвались от преследования и спрятались на дальних стойбищах. Один из стариков оставил им небольшую отару овец. Когда становилось невмоготу от тоски и кончались припасы, они тайно приходили в аул, где родственники им, конечно, помогали, чем могли, и они вновь скрывались. У обоих в ауле были девушки, которых они выбрали и уже думали сватать, но не случилось, из-за войны, вернее, военного призыва. Они присмотрели их, когда купали коней, а те приходили с кувшинами за водой к горному ручью. Девушки были стройны и красивы. Однажды они даже, на мгновение, подарили им прекрасные улыбки. Теперь все рухнуло, парни были дезертирами, и их искала местная милиция. Когда в конце февраля 1944 года в очередной раз пришли в свой аул, они с ужасом увидели, что он пуст. Людей не было. Брошенные и разграбленные дома, трупы застреленных собак, несколько свежих безвестных, наспех засыпанных могил. Они сели во дворе дома Руслана и долго молчали. Что было делать? Уходить в горы и чего-то ждать там? Сколько и чего ждать? Руслан и Магомед решили сдаться властям. Да, они уклонились от призыва, по своей глупости, но они никого не убивали. Пусть их накажут, отправят на фронт, война еще идет. Так будет правильно. Снова двинулись по дороге в сторону райцентра, но теперь они уже были научены горьким опытом, потому шли осторожно и скрытно. Мало ли кто может встретиться в пути. Благополучно добравшись до первого контрольно-пропускного пункта, они с поднятыми руками подошли к военным. Их привели в спецкомендатуру, где капитан НКВД, чеченец, встретил их вопросом:
– Что, джигиты, надоело по горам лазить?
– Да, начальник, надоело, служить хотим, отправьте нас на фронт, мы вину свою искупим.
– На фронт попасть – эту честь еще заслужить надо. Кто вам теперь оружие в руки даст? А вот в трудовую армию вы пойдете как миленькие. Потом и кровью заплатите за свое преступление перед родиной, ясно?
– Ясно.
– Но сначала вы мне расскажете, где и чем вы занимались все это время. Если соврете хоть слово, я вас к стенке поставлю, прямо здесь! Ясно?
– Ясно.
– Писать умеете?
– Да.
– Вот вам карандаши и бумага. Все подробно с того времени, как в горы подались вместо призывного пункта.
Через неделю, которую они провели в камере для арестантов, их отправили в сборный пункт трудармии в Грозный. Их тщательно проверили, даже возили в какое-то село на опознание, и к стенке не поставили. Не было на них крови. Из Грозного эшелоном их отправили сначала в Сталинград, а потом, соединив с большим отрядом их соотечественников, бойцов и командиров, демобилизованных со всех фронтов войны, еще дальше, в Сибирь. В теплушке, куда они попали, было тесно и, несмотря на холодную зиму, душно. Нар на всех не хватало, спали и на полу, по очереди. В вагоне ехали пятьдесят человек, практически все чеченцы и ингуши, демобилизованные из действующей армии. Настроение у всех можно было охарактеризовать одним коротким русским словом. Когда отзывали с фронта, никто ничего им не объяснял. Они получали предписание прибыть туда-то, для дальнейшего прохождения службы. Сдавали оружие и выезжали. Прибывших на место сразу брали под стражу и размещали в пунктах для спецпереселенцев. Только там им объявляли о судьбе их республики и мерах, принятых к населению бывшей Чечено-Ингушской АССР. Они, как военнослужащие, демобилизовывались и зачислялись в трудармию, по мере формирования направлялись на работы в Сибирь. Стране, бьющейся с фашизмом, нужны были в тылу крепкие рабочие руки в рудниках и забоях шахт, на золотодобыче в Магаданском крае и на Колыме, на лесозаготовках по берегам великих сибирских рек. За годы войны приток врагов народа в лагеря заметно истощился, а стране нужны были и лес, и золото…
Разное случалось на сибирских этапах, долгой была дорога. Люди в теплушке собрались всякие, но одно было едино – вера. Это уже было спасением, а тут повезло вдвойне. Один из военных, бывший капитан, также разжалованный и демобилизованный, хорошо знал молитвы, и это очень помогло всем. Он читал проповеди о силе духа, о терпении и вере в справедливость. Постепенно он стал духовным руководителем этого «вагонного сообщества», его стали почтительно называть имамом. Руслан и Магомед первое время держались особняком. Они не были на фронте, и этим все объяснялось. Прошедшие через огонь и смерть войны не приняли в свои ряды дезертиров, многие прямо говорили, что все, что произошло, – случилось по вине таких, как они. Доля правды в этом была, и Халаевы все понимали, но объяснять то, что они лично никого не предавали и никого не убивали, было выше чувства их собственного достоинства, и они просто ни с кем не общались. Имам заметил это, и как-то на проповеди сказал:
– Сейчас мы все ищем ответ на один вопрос: кто виноват в том, что с нами произошло. Это бессмысленно. Перед Аллахом, и только перед ним, нам придется отвечать, он каждому воздаст по заслугам его. Важнее понять, как нам теперь выжить. А выжить мы сможем только объединившись, только вместе, не выискивая пороков в соседе и не осуждая его. Мы братья по крови и по вере, мы все равны пред Аллахом и его волей. Аллах акбар!
– Аллах акбар! – ответили все.
После этой проповеди Руслан и Магомед почувствовали, что отношение к ним, незаметно в мелочах меняется. Их перестали сторониться, при них теперь не умолкали разговоры. Им стало легче, потому что трудно жить, таща на себе незаслуженно какую-то вину. Вагонный быт этапа прост и суров, но он тяжек и трудно переносим для одиночек, озлобленных и запуганных людей. Людей, ушедших в себя и проклинающих тех, по чьей вине попали за колючую проволоку. Затаивших в себе обиду и желание мести.
Имам как-то сказал, и это очень сильно врезалось в память Руслану:
– Все, что с нами происходит в жизни, происходит по нашему желанию и для нашего блага. Мы не всегда можем это осознать, представляя эти невзгоды наказанием за какие-то грехи, однако это не совсем так. Все, что приходит к нам в жизни, – это уроки, которые мы сами себе назначили для того, что бы пройти их и очистить свои души. Все приходит во благо, и надо благодарить Аллаха за те испытания, которые он нам посылает, исполняя желания нашей души.
«Значит, все, что с нами произошло, не случайность? Неужели нам все это нужно испытать?»
– Случайностей в жизни не бывает, брат, – как будто прочитав его мысли, сказал, подойдя к Руслану, имам. Добрая, открытая улыбка озаряла его лицо. И Руслан всем сердцем поверил этому человеку, на его душе стало как-то светло и спокойно.
Единственное окно в теплушке заткнули ватником, так как чем дальше уходил эшелон на восток, тем холоднее становилось в вагоне. Буржуйку почти не топили, из-за отсутствия дров, а те, что удавалось добыть на остановках, были сырыми и давали больше дыма, чем тепла. Почти месяц поезд шел до станции Красноярск. В пути многие простыли, ослабли от отвратительного варева, которым их кормили. Но никто не стонал и не жаловался. По прибытии в строй вдоль перрона встали все, хотя многие плохо держались на ногах. В этом эшелоне везли не только чеченцев и ингушей, несколько вагонов было с «врагами народа», вот около этих теплушек на полуторку погрузили с десяток трупов. Было раннее утро, и в свете привокзальных фонарей, в морозном тумане лица людей казались какими-то синюшными.
– Так, это кто у нас? – спросил обходивший прибывших начальник, с погонами майора НКВД.
– Спецпереселенцы в количестве сто один человек в трудармию, по разнарядке, – доложил начальник эшелона. – Вот их личные дела.
– Дела сдайте в конвойное отделение, а этих на подготовку к пешему этапу, вон в тот пакгауз. Выполняйте.
– Есть.
В старинном кирпичном здании со сводчатыми потолками, закопченными до черноты работающими кузнями, на всех по очереди надевали ножные кандалы. Руслан сначала не поверил своим глазам. Железные кандалы с цепями! Как? Почему? За что? – кричала его душа. Он, инстинктивно, воспротивился, когда его подтолкнул в спину конвоир.
– Давай, вражина, не задерживай! – услышал он его равнодушно-усталый голос.
Руслан уперся руками в косяк двери и получил сильный удар в спину прикладом, отчего чуть не упал.
– Ты чё, сука, пулю в лоб захотел? Ща влеплю, она дешевле этого железа родине обойдется! – заорал на него какой-то лейтенант, выдергивая из кобуры револьвер.
– Не надо, брат! Пусть куют… – услышал Руслан голос Магомеда.
Руслан смотрел прямо в глаза тому лейтенанту, нацелившему ему прямо в лоб оружие, и шагнул вперед к станку с кандалами.
– Вот так-то, жить-то хочется, – осклабился в мерзкой улыбке энкавэдэшник, убирая оружие.
– Братья, мы должны выжить, пусть будет это железо на ногах, но не в сердце! – крикнул имам и шагнул к кандальному станку.
За ним по очереди пошли без всякого противления все остальные. Лейтенант, довольный собой, сел на табурет и наблюдал, как надевают на людей железо с цепями. Он думал, что это он добился такого безропотного повиновения. Дальнейший этап был пеший, а обеспечить полноценный конвой возможности не было, поэтому для большей надежности стали применять кандалы, с ними далеко не убежишь. Царские еще кандалы, хранившиеся в подвалах красноярской «Екатерининской» тюрьмы, пришлись очень кстати.
Конвой получил задание доставить этап в один из лагерей Краслага, расположенный в Саянском районе, поселке Тугач. Это больше двухсот километров, зимой, в кандалах. Назначенный начальник конвоя обратился к своему прямому начальнику:
– Товарищ майор, по всем приметам морозы за тридцать будут. Не доведем мы этот этап. Поляжет в пути, поморозим.
– Ты чего, эту сволоту пожалел?!
– Товарищ майор, это чеченцы и ингуши, с фронта демобилизованные, не зэки и не враги народа, они трудармейцы.
– Слушай, лейтенант, они что, за красивые глазки в кандалы угодили? Они на Кавказе немцев ждали, наших резали…
– Товарищ майор, эти на фронте воевали с фашистами. Те, кто воевал против нас, уже в земле гниют.
Майор встал из-за стола, подошел близко к лейтенанту. Покачиваясь на каблуках кованых яловых сапог, он с интересом, в упор, какое-то время разглядывал курносое веснушчатое лицо молодого офицера, стоявшего напротив него. На груди у лейтенанта было две медали – «За оборону Сталинграда» и «За отвагу». Постояв, майор развернулся и сел за свой стол.
– Смелый ты мужик, лейтенант. Ладно, иди выясни у начстанции насчет товарняка попутного до станции Агинской, если есть, увезешь этап туда, а уж потом дойдете пешком сорок верст. Головой мне ответишь, если что!
– Есть! – ответил лейтенант и вышел из кабинета.
Повезло, как раз сегодня вечером формировался эшелон за лесом в Агинское. В открытых вагонах, куда с трудом в цепях поднимались трудармейцы, они за восемь часов доехали до станции. Как ни старались согреться, досталось всем. Холодный ветер пронизывал насквозь их шинели и ватники. После разгрузки лейтенанту удалось добиться горячей пищи, пусть это и была круто сваренная перловка, но с мясом – тушенкой «второй фронт».
– Иван Макарыч, чё ты так за этих печешься, – спросил лейтенанта его заместитель, младший лейтенант Лепехин.
– Я видел, как они воевали под Сталинградом. Меня ж там и ранило, после чего я здесь оказался. Уцелел, потому как один боец, ингуш, своим телом меня, считай, прикрыл. Хороший парень был, веселый, жаль, фамилию его не помню. Отшибло память контузией той напрочь. Вот так вот.
– Ясно, однако промерзли они сильно, до утра надо куда-то в тепло, уже за тридцать мороз.
– Добро, попробуем с начальником станции поговорить, раз накормил, может, и место какое найдет обогреться.
– Да куды я вас такую прорву дену, разве что в депо, там хоть крыша над головой да ветра нет. Хорошо, куды ж деваться-то? Токо вы мне официально, рапорт али приказ на энто дело напишите.
– Конечно, напишу, и подпишу даже! – улыбнулся лейтенант седому железнодорожнику.
Ночь прошла в холоде, но не лютом, убивающем все живое. Спать почти не пришлось, но никто и не замерз насмерть. Утром кипяток и хлеб подняли настроение. Этап с рассветом вышел на дорогу и двинулся через просыпающееся сибирское село. Звон цепей многих заставил выглянуть в окно. Такого зрелища еще никогда не наблюдали в этих краях. Кандальный этап печальным звоном отдавался в сердцах людей. Какая разница, кого вели конвоиры. Вели людей, закованных в цепи! Это было страшно. Но это было!
Идти действительно было тяжело, оковы быстро, даже через сапоги, набивали синяки и мозоли на ногах. Мороз не давал возможности остановиться; обогреться на глухой таежной дороге было негде. Сорок километров непрерывного движения, такое испытание трудно было бы выдержать даже здоровым, подготовленным людям. Конвоиры ехали в санях, запряженных лошадьми. Они были в полушубках и валенках. Начальник конвоя ехал верхом, то и дело проскакивая то в голову колонны, то в ее хвост, подгоняя отстающих людей. Он понимал, что останавливаться нельзя, мороз крепчал, любая задержка могла погубить этап. Шли уже восемь часов, когда в колонне кто-то закричал. Лейтенант направился туда и увидел, что середина колонны остановилась. Кто-то в строю упал, и его поднимали. Но он не мог устоять на ногах, которые уже не слушались человека, он валился, роняя тех, кто пытался его поднять. Было еще светло, и лейтенант, спешившись, подбежал к барахтавшимся в снегу людям.
– Тихо, дайте посмотреть, что с ним! – крикнул лейтенант, и люди расступились.
Магомед и Руслан стояли рядом, они видели все, что происходит. Упал и лежал на снегу с открытыми глазами имам, лежал неподвижно. Лейтенант склонился над ним и, достав зеркальце, поднес его ко рту лежавшего. Затем попытался нащупать пульс на шее. Судя по всему, имам был мертв.
– Он умер, оттащите тело на обочину, потом отправим сюда людей, заберем, а сейчас продолжать движение, вперед!
Несколько человек подняли тело имама на плечи и понесли, но не на обочину, а вперед по дороге.
– Я сказал, положите тело на обочину! – крикнул лейтенант.
– Командир, мы его не оставим, понесем с собой, там похороним, – сказал кто-то, и лейтенант махнул рукой.
– Самим бы вам дойти, несите…
Руслан тоже нес тело имама, по очереди несли все. Ноги уже не чуствовали кандалов, они уже просто ничего не чуствовали от усталости и боли. Лейтенант метался вдоль колонны.
– Идти, мужики, идти, уже немного осталось, не останавливаться, идти! – кричал он, проклиная все на свете – и мороз, и эти кандалы на ногах трудармейцев, и свою службу, делавшую из него какого-то зверя.
Около полуночи колонна втянулась в поселок Тугач и подошла к воротам в лагерную зону. Их осветили прожектором, и с вышки часовой крикнул:
– Ждите, я сообщил дежурному, что прибыл этап. Сейчас начальство подойдет.
Лейтенант спешился и прошел через проходную в дежурку. Конвой сошел с саней и, разминая ноги, разошелся по периметру колонны. Мороз был за тридцать, с легким ветерком, пронизывающим и беспощадным. Стояли около получаса, пока не появился лейтенант с дежурным по лагерю капитаном.
– Так, что это там у вас? Покойник, что ли? Вон туда его положите на обочину, и по одному этап заходит. Здесь построиться для проверки – и в барак, утром с вас снимем кандалы. Выполнять. Командуй, лейтенант, ты еще мне их не сдал, – сказав это, капитан пошел к дежурке.
Охранники открыли лагерные ворота, и лейтенант скомандовал:
– По одному проходи, первый слева пошел!
Строй не шевельнулся. Лейтенант не понял и крикнул:
– Первый слева пошел!
Никто не шевельнулся. Лейтенант подошел ближе к строю и увидел смертельно усталые, обмороженные лица. Они молча смотрели ему в глаза, они не отводили взгляда.
– Что происходит, мы дошли, там тепло, там жизнь!
– Мы не пойдем без имама. Мы должны его похоронить по нашим обычаям. Мы не можем его вот так оставить на обочине.
– Утром вы его заберете… – сказал лейтенант, но голос его дрогнул, он не был в этом уверен и не смог соврать.
– Нет, командир, мы пойдем только с ним и подготовим его к захоронению.
– Что там происходит? – спросил остановившийся у дверей в дежурку капитан.
Лейтенант подошел к нему и доложил:
– Во время следования этапа умер их священник, имам, они хотят тело подготовить к захоронению по их обычаям. Разрешите им забрать тело имама с собой в барак.
– Что? Они чего-то там хотят! Какой еще имам? Не положено… – Капитан грязно выругался и плюнул под ноги. – Немедленно загнать этап в зону досмотра, покойника на обочину! Выполнять, лейтенант!
Лейтенант ответил: «Есть!» – и, повернувшись кругом, шагнул к колонне.
– Вы все слышали! Надо положить туда покойного и зайти в зону для проверки! Первый слева пошел!
Этап стоял. Они стояли молча, замерзавшие на обжигающем морозе, никто ничего не говорил и никто даже не сделал попытки сдвинуться с места.
– Вы что? Сдохнуть здесь решили? – крикнул лейтенант.
Строй молчал и стоял неподвижно, только ветер рвал полы шинелей.
– Так, конвой, в штыки, загнать этап! – скомандовал и вышел вперед дежурный по лагерю.
И тут произошло то, чего конвоиры не ожидали. Без всякой команды с первых рядов люди стали ложиться на занесенную снегом землю. Этап лег, и поднять его было невозможно. Даже лагерные овчарки не трогают лежащих неподвижно людей. Конвоиры ходили вокруг и ничего не могли сделать. Не колоть же штыками лежавших.
– Так, лейтенант, ты мне этап не сдал, делай что хочешь, а я пошел. Охрана! С покойником в зону досмотра хода им нет. Счас, немного поостынут и бросят своего попа, куда им деваться. – Капитан закурил папиросу и ушел в помещение дежурной части.
Лейтенант тоже не знал, что делать, в его службе такого еще не было. Может, опомнятся, начнуть промерзать и встанут, думал он, но в глубине души уже понимал, что этого не произойдет. А лежавшие стали подниматься на колени, подползать, сплачиваясь вокруг тела имама, они стали тихо молиться. Тихо, едва шевеля замерзшими губами, они, слегка покачиваясь вместе, в каком-то медленном ритме, что-то шептали, и эта молитва остановила и лейтенанта, хотевшего выстрелами из пистолета прекратить все, и конвоиров, которые просто отошли от колонны. Лейтенант подошел ближе, он пытался взглянуть в глаза этих людей, попробовать уговорить их, образумить, но они его уже не видели. Их взгляды прошивали его насквозь не замечая. Они как будто были уже не здесь, в этом ледяном аду, а где-то в другом месте, может быть, в своих родных аулах… Он прислушался.
– Ля-илля ха-илля-ллах, – едва слышно доносилось от этой еще живой массы колышащихся в едином ритме человеческих тел.
– Ля-илля ха-илля-ллах, – тихий шепот молитвы разносил леденящий душу ветер.
Лейтенант отошел и закурил, руки его дрожали то ли от холода, то ли от невероятного напряжения, которое вдруг возникло вокруг этого места. Шло время, в свете прожектора было видно, молившиеся стали падать и не подниматься. Лейтенант с ужасом наблюдал, как они падали и умирали один за другим, а он ничего не мог сделать. Через два часа конвойная служба заносила на территорию лагеря тела замерзших насмерть и еще подававших какие-то признаки жизни закованных в кандалы людей. К утру лейтенант насчитал девяносто восемь умерших. Двое еще дышали, но врач, вызванный в лагерь, посмотрев их, сказал:
– Не выживут.
После двух стаканов водки лейтенант уснул в дежурке и проснулся уже тогда, когда тела людей, которых он привел сюда этапом, вывезли и зарыли в братской могиле. Таких холмов без всяких табличек вокруг лагеря было целое поле. Лейтенант долго ходил по этому полю, о чем он думал, никто так и не узнал. Выстрел услышали, и конвоиры, отыскав его тело, принесли к дежурной части.
– Да, дела, теперь просто так не отпишешься, – сокрушался дежурный по лагерю.
– Зараза, надо же, именно в мою смену, чё он ночью пулю себе не пустил…
Звонок телефона отвлек его.
– Сегодня ждите пеший этап, триста человек, – сквозь треск и шумы в трубке услышал он голос оперативного дежурного по Краслагу. – Как у вас там дела?
– Все в норме, я вас плохо слышу… – Дежурный по лагерю положил трубку.
Через час он доложил начальнику лагеря о том, что во время его дежурства, начальник прибывшего ночью конвоя лейтенант Поскребышев, находясь в состоянии опьянения, за территорией лагеря, в результате неосторожного обращения с оружием совершил выстрел, чем причинил себе ранение, несовместимое с жизнью. Тело погибшего в санчасти.
В санчасти было тело еще одного человека, прибывшего этим конвоем, один из чеченцев, Халаев Руслан, не умер, он выжил.
– Раз выжил, подлечить и в дальнюю командировку его, на конюшни, они же любят лошадей. Остальных списать, постепенно, как всегда… – распорядился начальник лагеря, полковник, он после трех рюмок с утра всегда был добрый и отзывчивый…

Фантазии Евграфа Семеновича. 1948 год. Ленинград

Неужели действительно земная цивилизация – это просто эксперимент Создателя, который, как бы отпустив поводья, позволил человеческим расам идти своим путем развития, преодолевая при этом все тяготы земного существования? И ему совершенно безразлично, куда ведет этот путь. Для него важно другое – понять, какое воздействие тот или иной путь оказывает на эволюцию души человека. Чем шире диапазон, тем шире спектр исследований, тем интересней их результат. Конечная цель теряется в недоступных разуму человека категориях. Евграф Семенович улыбнулся – он, сидя в обшарпанной от холода и сырости кухоньке своей квартиры, в городе, перенесшем страшные годы войны, размышляет о смыслах существования цивилизации на Земле? Ему стало несколько грустно и даже смешно. Он глотнул остывшего чая и продолжил писать.
«Костя размышлял, если цель всего этого глобального эксперимента Создателя – эволюция ума к разуму, развитие человека от животных начал к творческому совершенству, то, возможно, эксперимент проводится в двух плоскостях и режимах. В двух диаметрально противоположных системах с аномально разными природно-климатическими условиями обитания. Каков результат, уже достаточно хорошо видно. Суровые климатические условия поверхности планеты способствовали и породили необходимость борьбы за выживание, следствием чего стали многочисленные войны между выжившими народами за обладание плодородными землями и природными ресурсами. И это все продолжается, хотя во многих странах достигнут серьезный технический прогресс. Технический, но не духовный! В этом была большая беда человечества, населяющего поверхность планеты.
Сколько еще времени продлится этот эксперимент Создателя? До тех пор, пока деятельность людей не приведет к решению закончить его и начать все заново, в других условиях, с другими видами живых существ? Эволюция разума должна происходить во что бы то ни стало, чтобы идея Творца осуществилась и жизнь на более высоком уровне была продолжена.
Недавно весь внутренний мир облетела тревожная весть об установленных Хранителями мира попытках руководства нескольких стран поверхностной земли создать и применить с целью достижения победы над очередными врагами нового вида бактериологического оружия. Причем вирусы, искусственно созданные в этих странах, опасны для любого вида человекообразных и вообще теплокровных живых организмов на планете. На эту тему прошло заседание наблюдательного совета и были приняты особые решения. Реализацию части этих решений предстояло выполнить Хранителям мира, в число которых с недавних пор со всеми полномочиями вошли Константин и Ольга.
Три дня отпуска пролетели, как всегда, незаметно и очень быстро. Костя и Ольга вернулись к работе. В первый же день их пригласили к руководству.
– Константин. Там, на поверхности, происходит что-то не совсем нам понятное. В Китае вышел из-под контроля какой-то вирус, по заявлениям средств массовой информации представляющий угрозу человечеству. Его происхождение неизвестно, по крайней мере, нами не установлено место его производства или возникновения. Ученые изучают образцы и предполагают, что его происхождение возможно из тающих ледников Гренландии или айсбергов Антарктиды. Да это сейчас уже и не важно, важно другое. Вакцины от него на земле нет, и у нас тоже пока нет. Но работа ведется. В связи с этими обстоятельствами вы включены в группу Хранителей, которые, возможно, – это решение еще окончательно не принято, – должны будут в ближайшие сроки войти в невербальный контакт с руководителями всех стран поверхностной цивилизации и передать им сведения о вакцине, которая будет в скором времени нами получена. Вам поручается Россия, Белоруссия, Украина. Готовьтесь.
– Советский Союз? – уточнил Костя.
– Нет, теперь это уже не Советский Союз, а Российская Федерация, республики Украина и Беларусь. Вы упустили некоторые изменения, произошедшие у вас на родине за последние тридцать лет, Константин. Вам это прощается, вы были плотно заняты учебой, и мы посчитали излишним нагружать вас еще и текущими событиями. Ничего особо и не произошло, кроме смены экономического курса и политической элиты. В информационном отделе все для вас подготовлено, думаю, двое суток вам хватит, чтобы понять ситуацию и спланировать работу. Времени действительно очень мало».
Евграф Семенович отложил ручку и еще раз перечитал написанное. Задумался. Перечитал еще раз. Этого просто быть не может! Что это? Советский Союз, победивший в этой страшной, кровопролитной войне, ставший бесспорным лидером в освоении космоса, государство, имеющее самую мощную по боеспособности армию и флот, обладающее колоссальными природными ресурсами и территориями… Распался?! Евграф Семенович отказывался в это верить. Но написанное им же самим на бумаге было неумолимо. Он решил сделать перерыв в писании, ему нужно было прийти в себя от этих немыслимых новостей.

Татьяна. Осень 1947 года. Енисей

Татьяна Акеева отдыхала после ночной выпечки, когда ударили три раза в рельс. На построение. Она быстро собралась и вышла, ребятишки, уже освоившиеся здесь, играли с другими детьми на берегу. Она встала в самый конец шеренги, поскольку немного припоздала. Обход уже начался, с той стороны вдоль строя медленно шел комендант с личными делами и какой-то невысокий лысоватый мужчина, в штатском костюме, в белой рубашке, с галстуком. Следя за его движением, Татьяна заметила, что он очень внимательно всматривается в лица людей, как будто кого-то ищет. Еще она обратила внимание, что на нем очень чистая белая рубаха. Наверное, хорошая жена у мужика, подумала она. Когда он подошел уже совсем близко, она поняла, что он не русский. Тонкий горбатый нос, глаза черные, чуть навыкат и очень проницательный взгляд. Скорее всего, грузин, подумала Татьяна, когда он остановился напротив. От него приятно пахло одеколоном, и вообще он был какой-то свежий и бодрый. Он улыбнулся и спросил ее:
– Откуда такая красавица?
Татьяна вопросительно посмотрела на стоявшего рядом коменданта, думая, что и как отвечать этому мужчине на его неожиданный вопрос. Она несколько растерялась, это ее насторожило и испугало. Комендант не сразу сообразил и не успел что-либо сказать. Грузин, а это был действительно грузин, продолжал, так же улыбаясь:
– Извините, ради бога, я не хотел вас смущать, но вы действительно сразили меня своей красотой. Простите еще раз. Как вас зовут и кто вы по профессии?
Татьяна отчего-то взволновалась, вдруг вспыхнула, румянец залил ее лицо, и она, пряча глаза, ответила несколько неуверенно:
– Хлеб я пеку здесь, Татьяна Сидоровна меня зовут.
– Акеева Татьяна Сидоровна, член семьи врага народа, ссылка на пять лет, пекарь, с ней двое детей, мальчик и девочка, – доложил комендант и дополнил, глядя на опустившую глаза Татьяну: – Очень хорошо хлеб печет, очень.
– Так это про нее я, выходит, слышал? Даже хлеб пробовал, действительно хороший хлеб, – сказал грузин и, еще раз глянув на Татьяну, пошел в сторону комендатуры.
– Так, кого Григорий Ильич выбрал, собирайтесь, я пойду документы подготовлю. Остальные разойдись по работам, – скомандовал комендант.
Татьяна тоже повернулась, чтобы уйти в землянку. Комендант тронул ее за плечо.
– Это начальник отдела снабжения всей стройки в районе, большой человек. Чего ты так на него среагировала, я подумал… Он хороший мужик, не обижайся.
– Да все хорошо, просто растерялась я что-то.
– Ладно, иди, Татьяна Сидоровна.
Татьяна вернулась в землянку, легла, но не могла уснуть. Ей все мерещился взгляд этого грузина и его слова – красавица…
Вскоре грузовик увез несколько человек, отобранных на работы, и жизнь в пересылке покатилась уже привычной колеей. Татьяна месила тесто, чистила формы, топила печь и пекла ароматный и вкусный хлеб, за что получала теплые взгляды и слова от людей – кормилица ты наша! А вечерами она размышляла о том, что же будет, когда зима придет в эти края. Она слышала про лютые морозы и со страхом думала о том, что ни у нее, ни у детей нет ничего зимнего – ни обуви, ни одежды, а холода уже близко. Как-то Татьяна осмелилась и спросила у коменданта, зашедшего к ней справиться о наличии муки:
– Как зимовать-то будем? Ни обувки, ни одежки зимней детям нет. А их у нас, гляди, два десятка по территории бегают.
– Не дрейфь, Сидоровна, я про то Григорию Ильичу говорил. Обещал помочь. Подвезти должны на днях, он слово свое ой как ценит. Зря не болтает, серьезный мужик.
Действительно, через три дня из района пришла машина: привезли валенки, телогрейки, детскую одежду и обувь. А еще через день шквалистый ветер принес снег с дождем, Енисей кипел белой пеной, вырываясь из берегов. Осень, короткая и жесткая сибирская осень дала о себе знать.
– В такую погоду хороший хозяин собаку на двор не выгонит, – сказал кто-то в землянке, когда послышались удары в рельс на построение.
Не пойду, решила для себя Татьяна, все одно бестолку. Она поправила одеяло на своих малышах, только-только уснувших под ее боком. И собралась было снова уснуть, но ей не дали.
– Акеева, подъем, тебя там комендант требует.
– Зачем? – буркнула спросонья Татьяна.
– Ты вопросов не задавай, бегом на построение!
Татьяна быстро оделась и вышла из землянки. Хлесткий, леденящий ветер ударил в лицо.
– Акеева, тебя тут ждут, понимаешь ли! А ты где? – подскочил к ней комендант.
– Все в порядке, товарищ комендант, вот отдельное поручение по поводу Акеевой, ее с детьми в райцентр приказано, в распоряжение товарища Симношвили. Прямо сейчас, этой машиной, а то дорогу может размыть. – Молодой сотрудник НКВД протянул коменданту бумаги.
– Ну и хорошо, Акеева, быстро в землянку, собирай детей – и в машину, – прочитав бумаги, распорядился комендант.
Два раза Татьяну просить не пришлось. Пулей метнулась она в землянку и через пять минут, с укутанными детьми, уже сидела в кузове полуторки.
– Давайте детей в кабину, мамаша, – предложил сотрудник.
– Нет, со мной поедут, – отказалась Татьяна, прижав ребятишек к себе.
Она даже не успела попрощаться с комендантом, только махнула и ему, и всему пересыльному пункту рукой, когда машина тронулась. Три с лишним часа продиралась полуторка таежными дорогами до небольшого поселка на реке Тее.
– Вот сюда вас приказано доставить, – сказал сопровождающий, когда машина наконец остановилась около дома в самом начале поселка.
В окнах горел свет. Татьяна подала вышедшему ей помочь водителю детей, спрыгнула с кузова на деревянный тротуар, к которому боком, вплотную, прижался грузовик. Пока из кабины вышел милиционер, из дома, ей навстречу к калитке, у которой она в нерешительности остановилась, уже почти бежал тот самый, уже знакомый ей грузин.
– Прошу, Татьяна Сидоровна, проходите, давайте ребят, я помогу. – Он махнул рукой сопровождавшему, и тот вернулся в машину.
Татьяна, почему-то спокойно, отдала на руки этому человеку дочку и, взяв за руку сынишку, шагнула в калитку. Поднимаясь по тропинке к крыльцу дома, Татьяна заметила, что прямо в огород как бы заходит небольшой участок тайги. Несколько сосен, лиственниц и большая раскидистая береза, стоящие прямо в огороде, соединяли его с тайгой, поднимавшейся необозримо далеко вверх. Выше по косогору сопки больше никаких домов не было. Внизу, за дорогой, из двора был виден ручей. И только влево, вдоль дороги, продолжалась улица.
– Проходите, меня зовут Григорий Ильич, мы виделись там, на Енисее. Помните?
Татьяна, улыбнувшись, кивнула.
– Это теперь ваш дом, Татьяна Сидоровна, – сообщил он, пропустив Татьяну в раскрытую перед ней входную дверь.
– Мой дом? Почему?
– Потому что вы хороший работник и отличный специалист. Вот руководство района и решило выделить этот дом для вашей семьи. А вам придется взять на себя работу поселковой пекарни. Вы же не против?
– Пекарня? Конечно, возьмусь, – ответила не раздумывая Татьяна, она хорошо знала свою работу и обрадовалась, что ей придется заниматься именно этим. Как бы там ни было, а ее дети всегда будут иметь кусок настоящего свежего хлеба. Войдя в переднюю комнату, она огляделась. Русская печь была натоплена и сияла белыми, недавно побеленными боками. Стол застелен свежей льняной скатертью, возле него стояли четыре табурета. На столе – самовар, чашки, сахар и печенье.
– Проходите, раздевайтесь, попьем чаю, я вам все покажу, и до завтра отдыхайте, Татьяна Сидоровна, – сказал Григорий Ильич.
Татьяна прошлась по дому: две спальни и небольшая кухня. В спальнях кровати, аккуратно застеленные чистым новым бельем. Татьяна смотрела на все это, после нескольких месяцев жизни на нарах в землянке, как на чудо. Вернее сказать, она вдруг вспомнила свой дом, почти такой же, из которого ее вышвырнули. Теперь этот человек привел ее в новый дом. Она села на табурет, Валя и Коля с вниманием рассматривали дом, в котором оказались.
– Мама, мы теперь здесь будем жить? – спросил Коля.
– Да, – ответила Татьяна.
– Ура! Здесь так хорошо! Чур, я здесь буду сидеть. – Он подбежал к столу и забрался на табурет во главе стола.
– Нет, сынок, ты будешь сидеть за столом вот здесь, а это место для гостя. – Она посмотрела на Григория Ильича. Тот внезапно покраснел и, совладав с собой, улыбнулся, прошел к столу и сел на место, определенное ему хозяйкой. Это было место главы семьи, и он это понял.
– Хорошо, мам, – согласился Коля и сел по правую руку от матери.
– А я здесь, да, мамочка? – забираясь на табурет, спросила Валя.
Григорий Ильич подхватил и усадил девочку. Татьяна встала и начала разливать по чашкам чай, настоящий, ароматный, как до войны, грузинский чай. Целый час, а может быть и дольше, они сидели за столом и неторопливо пили горячий чай с печеньем. Татьяна, не стесняясь, рассматривала сидевшего напротив мужчину. А он забавлял ребятишек смешными рассказами, отчего те заливисто смеялись и не отходили от него. В конце концов Валюшка забралась к нему на колени, положив голову на плечо, и незаметно уснула. Григорий Ильич осторожно унес и уложил девочку в постель, которую быстро приготовила Татьяна. Следом угомонился и Коля. Григорий Ильич встал и, поблагодарив хозяйку за угощение, подошел к вешалке, где висел его кожаный плащ.
– Благодарю еще раз за компанию, давно мне так хорошо не было, – проговорил он на прощание и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Татьяна вышла его проводить и уже на крыльце сказала:
– А вы приходите к нам, детям вы очень понравились, весело с вами…
– Хорошо, я утром за вами заеду, поедем на пекарню, покажу вам все, людям представлю. Заодно насчет продуктов что-нибудь решим.
– Тогда до встречи, Григорий Ильич.
– До встречи, Татьяна Сидоровна. – Григорий Ильич сделал несколько шагов, оглянулся: – Дверь входную на засов закройте, никому до моего прихода не открывайте. Хорошо?
– Хорошо, – ответила, улыбнувшись, Татьяна. Она вернулась в дом, закрыла на засов дверь и, не раздеваясь, легла на кровать поверх покрывала.
Беспокоится мужик, подумала она с теплотой в душе. Давно, ох как давно она не чувствоваа к себе такого внимания и заботы. Она подошла к небольшому зеркалу, висевшему около рукомойника, долго рассматривала свое лицо. Да, есть небольшие морщинки у глаз, а так совсем даже еще ничего.
«Неужели я ему нравлюсь, может, он женат и просто бабник? – думала Татьяна. – А так он очень приятный и чистоплотный мужчина, и ничего, что нерусский. Да, рубашка у него очень чистая и даже накрахмалена, брюки наглажены, значит, все же женат, и жена хорошая, любит его, поди». Вздохнув печально, Татьяна умылась и легла спать.
Утром она проснулась с рассветом и в хорошем настроении. Она оглядела еще раз свой дом и поняла, что пора начинать новую жизнь. Она еще молода и красива, полна энергии и сил. У нее прекрасные ребятишки, которые скоро пойдут в школу… а пока надо чем-то их накормить. Она посмотрела по полкам и обнаружила заботливо рассыпанные по банкам крупы. Манка, рис, перловка, сахар и соль понемногу, но в доме имелись. Через час дети были умыты и накормлены, а еще через полчаса у дома остановилась машина, из которой вышел и энергично поднялся к крыльцу Григорий Ильич, с ним была какая-то молодая девушка.
Татьяна поспешила открыть дверь и встретила их на пороге.
– Доброе утро, Татьяна Сидоровна. Вот познакомьтесь, это Маня, моя помощница по дому. Ну там приготовить и чистоту поддержать в доме холостяка… В общем, я попросил ее пока за детьми вашими приглядеть, если вы не против.
Маня, миниатюрная девушка с раскосыми черными как угли глазами, протянула руку и, улыбнувшись, сказала на несколько ломаном русском языке:
– Меня зовут Маня, я люблю маленьких детей, у меня было много младших братьев и сестер, я присмотрю за вашими. Все хорошо будет.
– Не волнуйтесь, Татьяна, она очень хорошая девушка, китаянка, из ссыльных, уже два года ее знаю. Очень чистоплотная и добрая. Собирайтесь, нас уже ждут на работе. Мы ненадолго.
– Хорошо. Коля, Валя, – вот, эта девушка Маня, она побудет с вами, пока я с дядей съезжу на работу. Слушайтесь ее, не балуйте!
Дети все поняли и подошли к Мане, разглядывая ее. Коля протянул руку и сказал:
– Я Коля, а это моя сестренка Валя, что мы сейчас будем делать?
Маня улыбнулась и ответила:
– Думаю, для начала надо печку растопить, чтобы в доме тепло было, вы поможете?
– Поможем, – дружно ответили дети. Когда Татьяна, накинув телогрейку, выходила к ожидавшему ее Григорию Ильичу, дети уже вовсю занимались с Маней и даже не заметили, что мама ушла.
Через пару часов Татьяна вернулась домой, довольная, если не сказать счастливая. Григорий Ильич привез ее в пекарню, где как раз весь коллектив собрался в комнатке заведующего. Ни с чем не сравнимый аромат свежего хлеба большой пекарни сразу напомнил Татьяне Подмосковье. Она на секунду закрыла глаза, вдыхая его полной грудью.
– Проходите, вот сюда, Татьяна Сидоровна, – пропустил ее перед собой Григорий Ильич. – Вот. Здравствуйте, товарищи. Я обещал вам хорошего мастера – привез. Принимайте – Татьяна Сидоровна Акеева.
– Это та, что ль, Татьяна, с пересыльного пункта? – спросил сухощавый мужчина, как потом узнала Татьяна, он был заведующим пекарни.
– Та самая! – ответил Григорий Ильич, довольно улыбаясь.
– Вот за это спасибо, Григорий Ильич. Пробовали мы ваш хлеб, Татьяна Сидоровна, специально нам привозили две буханки. Добрый хлеб. У нас тут все старательные работники, но опыта хлебопечения ни у кого нет, так что мы будем очень рады принять вас в коллектив. Правда, бабоньки?
Сидевшие по лавкам вдоль стены усталые после ночной смены женщины, в халатах, насквозь пропитанных мукой, согласно закивали. Татьяна смотрела на них и не заметила ожидаемой ею неприязни. Ей приветливо и участливо улыбались.
– Ты не смотри так, не опасайся, здесь все почти ссыльные. Весь поселок, так вот и живем одним миром. Прошлое у каждого свое, а будущее у всех одно, коммунистическое, вот так вот. Правда, бабоньки?
– Ой, правда, правда, Петрович, отпускай ужо домой ночную, в работе с новенькой быстрее познакомимся, – отмахнулась полная женщина, тяжело поднимаясь с лавки.
– А и то верно, Макеевна, все, собрание закончено. А вы, Татьяна Сидоровна, завтра на смену, – глянув на Татьяну, строго сказал Петрович и протянул ей карточки: – Вот на вас и детей, сегодня отоварьте в продмаге, спецодежду получите завтра. – Посмотрев на ладную фигуру Татьяны, добавил: – Подберу, а вот на ноги токо валенки есть…
– Не надо, я ей привезу обувку, – вдруг сказал Григорий Ильич.
Выходившие из комнаты женщины это мимо ушей не пропустили. Теперь ясно, чего это грузин как свечка церковная светится… – сделали они свой женский вывод. И были правы.
– Ну и ладно, до завтра, Татьяна Сидоровна, – попрощался заведующий пекарней.
– До завтра, – ответила Татьяна, улыбнувшись.
– До свидания, товарищ Симношвили.
– До встречи, – пожал ему руку грузин.
Дома было тепло натоплено и накрыто на стол. Горячие картофельные оладьи шкварчали на сковороде и парили на тарелке, около которой с нетерпением дежурили дети.
– Подождите, сейчас остынут, – с улыбкой, наблюдая за ними, говорила Маня.
– Они так вкусно пахнут, – шептала Валюшка.
Увидев вошедшую Татьяну, дети кинулись ей навстречу, наперебой рассказывая, сколько добрых дел они сделали вместе с Манечкой.
– Мама, а можно Манечка с нами будет жить? – спросил Коля.
Вошедший следом Григорий Ильич услышал этот вопрос.
– А как же я без Манечки?
– А и вы с нами оставайтесь, – ответила Валя, глядя на маму своими огромными на миниатюрном личике, невинными глазами. Татьяна отчего-то смутилась и густо покраснела.
– А я не против, если ваша мама согласится, – очень серьезно ответил Григорий Ильич и сел на табурет у входной двери.
Наступила пауза. Все замолчали. Дети смотрели на свою маму. Маня, потупив глаза, продолжала жарить на сковородке оладьи. Григорий Ильич, как-то по-детски, беззащитно улыбаясь, смотрел на Татьяну.
– Что ж, я не против, – ответила Татьяна, и все рассмеялись, как будто радостная весть вдруг пришла в их дом.
Григорий Ильич встал и подошел к Татьяне. Его не смущало, что рядом были дети, что была Маня.
– Таня, я тебя очень люблю. С первого взгляда и на всю жизнь, я знаю. Будь моей женой.
Вновь тягучая тишина наступила в комнате. Татьяна посмотрела на затихших детей. Посмотрела прямо в глаза Григорию Ильичу и ответила:
– Вы тоже мне нравитесь, Григорий Ильич. Оставайтесь, будьте отцом моим детям и хозяином в доме, а там посмотрим, как жизнь пойдет.
– Мама, а можно мы Григория Ильича папой называть будем? – с трудом выговорив его имя и отчество, спросил Коля.
– Не только можно, но и нужно. У всех детей должна быть мама и обязательно папа, правильно? – улыбаясь, сказал Григорий Ильич. Он и впрямь в этот момент как будто светился от счастья.
– Правильно! – закричали дети.
Татьяна стояла и смахивала набегавшие слезы. Все случилось так неожиданно и быстро, но она почему-то, где-то внутри себя, сердцем, понимала, что так оно и должно было быть, именно так, и никак иначе. Она будет счастлива с этим человеком и спокойна за себя и детей.
Григорий Ильич взял ее руку и положил на ладонь небольшое золотое колечко с красным камешком:
– Это мамино, мамы моей кольцо. Она умерла. Прими в знак моей любви. У нас в Грузии так принято.
Слезы градом покатились из глаз Татьяны. Григорий Ильич обнял ее и привлек к себе.
– Все будет у нас хорошо! Слышишь, лучше всех! Я люблю тебя, Танечка! – шептал он ей, вытирая слезы.
Они стояли все вместе, обнявшись, и им в этом доме было хорошо и легко.
– Все за стол, оладьи остывают, – тихо сказала Маня, и этими словами было сказано все, потому что оладьи действительно остывали, а холодными картофельные оладьи не едят. Как будто ничего особенного не произошло, как будто только что, сейчас, не родилась семья, не родилось счастье, все дружно сели за стол. Оладьи из картошки с того момента стали любимым блюдом в этом доме.
Григорий Ильич в свои сорок лет выглядел на десяток лет моложе, если бы природа не лишила его к этим годам большей части шевелюры. Но он своей лысины не стеснялся, а, поглаживая ее, часто шутил:
– Хоть некоторыми местами я просто блестяще выгляжу!
Прекрасный организатор, знающий свою работу, он имел высокий и вполне заслуженный своими делами авторитет. Наладить снабжение северного района всем необходимым для жизни людей и строительства целого комплекса горных предприятий в это тяжелое послевоенное время было очень сложно. Но он с этим справлялся, однако дома его не было по несколько суток. Он приехал в этот район вместе с первой группой инженеров-строителей, они были откомандированы сюда из Норильска. Именно на их плечи возлагалось все строительство в этом богатом золотом районе. Страна, поднимающаяся на ноги после войны, нуждалась в золоте, а оно было и рассыпное, в реках и многочисленных ручьях, и в недрах. Для добычи требовалось и электричество, и рудники, и драги, и люди, которых надо было кормить и одевать… а им где-то надо было жить, растить детей, и еще тысячи чего нужно было в этой таежной глухомани, чтобы задание партии и правительства было выполнено. То, что творилось в лагерях зимами, – а лагерей наспех понастроить и забить их врагами народа и военнопленными японцами органы НКВД успели, – страшно было представить даже ему. Заключенные на лесоповале умирали десятками, особенно японцы, вообще не приспособленные ни к холодам, ни к лагерной баланде, которую и пищей-то назвать можно было с большим трудом. Кладбище лагерное росло, а план лесозаготовок не выполнялся. Весь лес шел на дрова в топки электростанции – району все больше и больше нужно было электроэнергии. Будет энергия – будет и золото.
Григорий Ильич тоже прошел этот путь, и только в сорок пятом году был освобожден и реабилитирован. В тридцать седьмом он попал в список номер один по городу Тифлису и должен был быть расстрелян, как враг народа, но в последний момент кто-то из руководства НКВД перевел его в список номер два – двадцать лет лагерей без права переписки. Почему это было сделано, он так и не узнал, как и то, за что его вообще взяли. Тройка НКВД рассматривала дела заочно, даже не вызывая подсудимых, поэтому из тюрьмы в Тифлисе он сразу был этапирован в Сибирь, и приговор, вернее выписку из приговора, увидел только в тюрьме Красноярска. Имея техническое образование, он «естественно» был направлен на строительство лагерей и зон, которых в тридцать седьмом году катастрофически не хватало. Он был хорошим инженером, и лагерное начальство, оценив это, постепенно вывело его из категории простых зэков. А в сорок пятом его дело было пересмотрено, он был реабилитирован «подчистую», но из Сибири не уехал, а остался на строительстве в Норильске. Его уже тогда хорошо знали в управлении строительства края, поэтому при решении вопроса о его трудоустройстве проблем не возникло. Учитывая его «опыт сидельца», начальник строительства часто отправлял его подбирать рабочие кадры из зэков и ссыльных. У него это хорошо получалось, люди, им отобранные, действительно не подводили в работе.
Однажды Григорий Ильич по делам снабжения был в краевом центре, оттуда вышел на связь с районом и получил задание. Срочно нужны конюхи: завезли лошадей, а конюхов не хватает на все точки. Через начальство Краслага, куда он был вхож, ему быстро подобрали несколько заключенных, чьи дела ему дали посмотреть для выбора. Среди них было дело трудармейца Халаева.
– Чеченец? – спросил, не открывая дела, Григорий Ильич.
– Да, чеченец, – ответил кадровик.
– Я его забираю, оформляйте документы.
– Вы даже дело не глянули, Григорий Ильич, не похоже это на вас.
– Он чеченец, этим все сказано, Матвей Степанович. Вы с ними не пересекались, наверное.
– Бог миловал, – улыбнулся кадровик.
– Напрасно вы так, очень надежные люди. Никогда не подведут. Мне такие нужны.
– Как скажете, у меня на этот счет распоряжение от начальства есть, оформим к вам и отправим этапом.
– Нет, дорогой! Нам он нужен немедленно, там лошади пропадают, без пригляду уже две недели, конюх нужен срочно, я его сам увезу.
– Так он в Тугаче, это двести километров от Красноярска. Может, другого возьмете, прямо тут рядом есть.
– Вызывайте его сюда, я еще три дня в городе буду. Успеете, Матвей Степаныч? С меня бутылка чачи, а? – улыбнулся с хитринкой Григорий Ильич.
– Успею, послезавтра будет здесь твой Халаев. Только скажи, почему у тебя, грузина, такое отношение к чеченцам.
– Хорошо, слушай. Мне близкий друг рассказал, он с Амура этапом пришел. Там такой случай был. В сорок четвертом в одном из лагерей вертухаи, якобы за подготовку к побегу, схватили грузина, фамилия у него была Лабджанидзе. Он ничего такого не делал, куда там бежать? Просто для устрашения решили показательный расстрел сделать, ты же знаешь, такие дела никто толком не расследовал. Вывели его, поставили перед строем, и уже расстрельная шеренга винтовки вскинула, как вдруг из строя вышли тридцать чеченцев и встали рядом с этим грузином. Один из них сказал: «Этот мужчина невиновен, если его решили стрелять, вам придется стрелять и нас». Начальник лагеря отменил расстрел, и Лабджанидзе остался жив. Они, чеченцы, грудью своей защитили не виновного ни в чем человека, грузина. Мы, грузины, будем помнить это. Понимаешь, такие они люди!
– Да, Григорий Ильич, настоящие мужики, – выслушав, ответил кадровик. – Я тоже слышал о них, мне рассказали, случай с чеченцами был в одном из лагерей. Это где-то сразу после войны было. Пришел этап, в нем немцы пленные, бандеровцы всех мастей и чеченцы. Всех загнали сразу в баню, завшивели в эшелоне. Ну и, как на грех, в этот день у замполита день рождения, выпили изрядно, начальник лагеря по пьянке с револьвером в баню и завалил. Решил показать свою власть прибывшим. Зашел, револьвер на голых мужиков навел и орет: «Я начальник лагеря, все на колени. Кто не встанет – убью». Ну, все видят, пьян в дугу начальник, пальнет еще сдуру, и начали на колени вставать. Все встали, остались на ногах восемь человек. Он, не задумываясь, семерых застрелил. На восьмого патронов не хватило. Тут вертухаи влетели, повязали своего начальника и уволокли силой. Тот совсем умом, видно, повредился, кровь человеческую пустив. Все рвался еще пострелять, да нечем было.
– Да, ужас, конечно, – покачал головой Григорий Ильич.
– Я все думаю, зачем они такую нелепую смерть себе избрали? Ну, встали бы на колени, как все, – помолчав, сказал кадровик, посмотрев в глаза Григорию Ильичу.
– Не могли они встать на колени перед другим мужчиной. Джигит может встать на колени только перед любимой женщиной или родителями. Но никогда перед врагом. Лучше смерть. Такие они люди, Матвей Степаныч.
Кадровик молча покачал головой, соглашаясь с услышанным.
– Да, ладно, послезавтра заберешь своего чеченца, вытащу я его оттуда.
Через день Григорий Ильич уже ехал в груженном до отказа грузовике. В кабине рядом с ним сидел высокий худощавый мужчина с большими глубокозапавшими глазами, отчего его кавказский нос казался еще больше. Они ехали по таежной дороге молча, изредка переглядываясь между собой. Грузин и чеченец, два сына Кавказа, с очень похожими судьбами и не очень ясным будущим.

Енисейская тайга. Кольша

Костер ярко горел, постреливая искрами, попыхивая смоляными кармашками, которых так много под тонкой корой пахучих пихтовых поленьев. Кольша сидел под кроной огромной раскидистой ели, прикрывавшей и его, и костер от довольно сильного дождя, внезапно обрушившегося на сопки из налетевших и закрывших небосвод тяжелых, темно-синих туч. Как ни странно, грозы не было, и Арчи, с опаской поглядывая на небо, спокойно лежал у самого ствола дерева, обгладывая заячий хребет, отданный ему хозяином. Кольша, перекусив, собрался было прилечь на «перину» из мха, прикрытого лапником, но не случилось. Сквозь шум дождя он услышал стук топора. Арчи тоже насторожился. По всем Кольшиным подсчетам, нагнать зэков он должен был только завтра. Он быстро затушил костер. Кто-то рубил топором в низинке, совсем недалеко, несмотря на дождь, нужно было проверить, кто это. Оставив Арчи, который не очень-то и рвался в мокроту тайги, Кольша осторожно пошел в низину. Метров через сто пятьдесят он увидел картину, которая невольно вызвала у него улыбку. Двое парней, по пояс раздетые, мокрые, под дождем рубили небольшие еловые сушины. Это были Фрол и Петька. Не замечая Кольшу, они подрубали сушинки и сразу строили из них шалаш.
– Может, помочь чем, мужики? – спросил он, улыбаясь.
– О, Кольша, здорово! А мы твой след вчерась потеряли и уже думали, что не нагоним тебя.
– Айда за мной, плотники, там выше ельник, обсохните и поговорим.
Друзья быстро собрались и через несколько минут уже сидели у костра под елью, развешав промокшую одежду. Дождь почти прекратился, чуть моросил, создавая сырой туман.
– И чего это вы за мной увязались? – спросил Кольша, налаживая над костром чайник.
– Кольша, ты не серчай, мы подумали и решили, что должны помочь тебе этих гадов стреножить. А то как-то не по-людски получается. Ты в драку, а мы в кусты, что ли?! – сказал Петька.
– Давай уже вместе этим делом займемся, – добавил Фрол, доставая из мешка разобранное ружье.
– Что ж, раз так решили, хорошо. Вместе-то оно веселее будет, правда, Арчи?
Арчи поднял морду с лап и шевельнул хвостом.
– Давай, Кольша, говори, что делать будем? Они, ты сказал, убили тунгусов?
– Не просто убили, а зверски, детей малых не пощадили. Мужика в петле по берегу тащили, пока не задохся, видно, жене его похлеще досталось. Заживо горела.
– Да, страшные люди, да и люди ли они, нелюди.
– По всем законам за такие дела в тайге смерть положена. Только вот, Кольша, я хоть и не принимаю власть безбожную, однако судить их должна власть, а не мы.
– Я с тобой согласен, Фрол. Только вот они, я так думаю, с покаянием из тайги не выйдут. Они от власти бежали и скрываться до последка будут, а чтобы выжить, будут убивать всех, кто подвернется на их пути. Кто их здесь остановит, кроме нас? Но сейчас, коль вы здесь, думаю, надо так поступить. Догнать их, сесть им на хвост и не отпускать, не вступая с ними в драку. Преследовать до изнеможения. Они не таежники, быстро сдохнут. Этим мы с тобой, Фрол, займемся, а Петру особое задание, пусть выходит из тайги и в милицию. Расскажет, что и как и где мы, пусть снаряжают отряд для поимки этих гадов.
Петька сначала хотел, видимо, возразить, но, подумав, кивнул, согласившись.
– Понял, Кольша, когда мне выходить?
– Как только этих нащупаем, поймем, куда они идут, так и ты рванешь до поселка. А мы их пасти будем, куда они от нас денутся.
– А где они сейчас?
– Вон за той сопкой. – Кольша показал рукой.
– Завтра мы их нагоним, так что сушитесь – и спать.
– Добро.
Рано утром они поднялись, попили чаю и двинулись. Через полчаса Кольша показал следы беглых. Ходить они скрытно умели, но глаз таежника безошибочно определял малейшее изменение в естественной таежной среде. Там веточка надломлена, трава примята, мох сорван, – все видно, только видеть уметь надо. Кольша умел. Ну и Арчи, конечно. Как только вышли на след, вздыбилась холка у пса. Не по нраву ему пришлись эти люди, пес все понимал. Он своей собачьей чуйкой определил сразу – страшные звери перед ним, в облике человечьем. От них смертью пахло, и запах этот он ни с чем перепутать не мог. Потому шел впереди хозяина, не отрываясь далеко, не теряя его из вида. К вечеру Кольша заметил дым костра.
– Ну вот, мы их и догнали. Тихо, парни, я один пойду гляну, вы пока вон туда, за увал, поднимитесь и ночлег готовьте, только без топоров, – улыбнулся Кольша.
Фрол с Петькой ушли, а Кольша с Арчи осторожно стали спускаться по склону туда, откуда несло дымком костра. Кольша приказал Арчи идти сзади, и тот нехотя подчинился. Когда Кольша лег и пополз, пес тоже прижался к земле. Кольша погладил его и жестом приказал не двигаться. «Как он все понимает?!» – думал Кольша про своего пса, медленно подползая ближе к стоянке зэков. А это были они. Большой костер пылал, вокруг на жердях было развешано белье. Сушились, видно, под дождем промокли. Кольша пригляделся. Двое спали на настиле у костра, один подкидывал в костер и поправлял одежду. Кольша вернулся к своим.
– Все, Петька, давай в поселок, дуй что есть мочи. Они завтра пойдут, скорее всего, вдоль реки, там берег чистый, сосняк. К вечеру спустятся к реке Вельмо, а там куда дальше, я не знаю. Надо милиции объяснить про наш план, скажи, что они вооружены. В общем, мы за ними пойдем, и мы их не упустим. Все понял?
– Понял, ну так я пошел?
– Иди, Петя, иди.
Петр быстро собрался и, пожав обоим руки, пошел в обратную сторону. До ближайшего поселка было не меньше сорока километров.
– Вы это… на рожон не лезьте.
– Иди, Петя, веди на Вельмо милицию, там встретимся.
Вскоре его шаги затихли. Фрол с Кольшей решили по очереди наблюдать за движениями беглых.
– До утра не уйдут, а рано утром мы их пуганем чуток, чтобы поесть не успели. Пущай гуляют натощак, – сказал Кольша.
В низинке у костра спали Шрам и Клещ, Туз дежурил. Они весь день шли, попали под ливень и насквозь промокли. Теперь вся их уже изрядно потрепанная одежда сохла у костра, который поддерживал Туз, благо бурелома было навалом. Он ломал сушняк и складывал ближе к костру, а потом садился около огня и подкладывал в него, не давая потухнуть, но и не позволяя сильно разгораться. Уже две недели, как они были в побеге. За это время ощущение эйфории свободы прошло. Реальность жизни была проста, каждый день надо было что-то есть, пить и как-то спать. При этом нужно было идти, каким-то образом отбиваться от немыслимо кровожадных комаров и лютой мошки, которая просто не давала дышать, забивая ноздри, попадая в рот и глотку. Мало того, она, эта мелкая пакость, попадая в глаза, кусала веки, и в результате они, распухая, почти не открывались. При всем при этом дожди радовали, поскольку летающие кровопийцы исчезали, но дожди мочили одежду, и самое плохое – мочили под ногами почву, которая становилась скользкой. Идти по мокрой тайге очень тяжело. Уже сколько раз каждый из них падал, наступив на валежину или поскользнувшись на покрытых тонким лишайником валунах. Пока обошлось без переломов, но тело у Туза уже болело непрерывно, болело так, как болят зубы. Он терпел и видел, что так же плохо и его корешам. Жратва кончилась еще позавчера. Варили собранные по пути грибы, их было много, но от них уже воротило. Усталость накопилась и брала свое. Шли до ручья и вышли к хорошему месту. Осмотревшись, решили остановиться здесь на несколько дней, небольшой ручей с чистой водой и, главное, продуваемый ветром берег. С утра наметили построить шалаш, обсушиться, отоспаться, поохотиться – несколько раз видели зайцев. А пока просто разожгли костер и завалились спать, по очереди. Туз прикинул, скоро совсем стемнеет, и он поднимет дежурить Клеща. Нанизав на тонкую березовую веточку несколько найденных вечером шляпок маслят, он медленно обжаривал их на углях. Они шипели, выбрызгивая из себя сок, и, постепенно покрываясь тонкой корочкой, прожаривались внутри. Он смотрел на языки пламени, и в его глазах стали возникать какие-то неясные образы. Туз внезапно понял, что он на мгновение заснул. Веточка с грибами вспыхнула и, быстро перегорев, упала в угли. Чертыхнувшись, Туз встал и пошел к ручью. Он умылся холодной водой и вернулся к костру. Небо тем временем очистилось от туч и было усыпано тысячами ярких звезд. Странно, но он почему-то совершенно расхотел спать; подстелив лапника, он лег на спину и смотрел на звезды. Когда-то, очень давно, он, совсем еще мальчишка, так же, только в родном селе, лежа на стогу в душистом сене, смотрел в звездное небо. Тогда он мечтал поскорее вырасти, чтобы быть взрослым. Чтобы можно было курить табак, пить горилку и щупать девок, как его старший брат Грицко. Он часто подглядывал за братом, когда тот приводил с гуляний дивчин и что-то такое с ними делал на сеновале, отчего те и стонали, и смеялись, а он был всегда доволен и весел.
Брат как-то заметил его любопытный взгляд. «Расти, братка, все у тебя тоже будет – и любовь, и баловство веселое, взрослей скорей», – сказал.
Вот он и мечтал поскорей вырасти, и вырос. Только на любовь у него времени уже не оказалось. Брата убили в пьяной драке. Поспорил на гульбище он с односельчанином, Якубом, местным плотником, ляхом, что выпьет с ним литр горилки и пройдет вприсядку два круга. Выпил, пошел по кругу, и уже на второй круг выходить начал, как кто-то из друзей Якуба подставил ему ногу; споткнувшись, брат упал и проиграл спор, но его друзья видели, что это было нечестно, и вступились, завязался спор. Кто-то кого-то первый ударил, и понеслось. А когда драка унялась, Грицко лежал посреди поляны неподвижно, и горлом у него шла кровь.
«Ляхи Грицко убили!» – кричала Оксанка, пытаясь поднять безжизненное тело своего любимого. Это навсегда засело в памяти Туза. С тех давних пор возненавидел он ляхов, так называли поляков на его родине. Отец его, Астап Михайлович, выпивши, выходил на улицу в селе, брал его на руки и показывал на дома, где поляки жили:
«Смотри, сынку, там враги наши исконные, ляхи, живут».
Слушал он отца, сжимал кулаки и шипел от закипающей ненависти.
«Так, сынок, так», – хвалил его отец.
Когда он вырос, быстро нашел дорожку в ОУН, где ненависть к полякам была основой национальной идеологии и борьбы…
По небосводу прокатилась падающая звезда. Туз лихорадочно задумал – вернуться на родину, но не понял, успел или звезда раньше погасла.
На востоке появились первые зарницы. Туз поднялся: надо разбудить Клеща, пусть подежурит. Он подкинул в костер и уже встал, чтобы толкнуть спящего, как вдруг замер. Он услышал какой-то шум. Он услышал голоса людей, и самое плохое – он услышал лай собак. От одного этого озноб прошел по его коже, он мгновенно взмок. Подскочив к Шраму и Клещу, стал их тормошить.
– Просыпайтесь, облава, там солдаты с собаками, уходить надо, уходить быстрее… – шептал он.
– Как облава, где? – срывая с шестов одежду, спрашивал шепотом Клещ.
В это время они все хорошо услышали, не так уж и далеко, лай собаки.
– Быстрее, уходим, – скомандовал Шрам, натягивая сапоги.
Похватав наспех вещи и оружие, они ломанулись к ручью.
– По воде, по воде бежим, чтоб собаки след не взяли! – крикнул Шрам, и они кинулись бежать по ручью. Задыхаясь и падая, мокрые и уставшие до изнеможения, где-то через час они упали на берегу ручья.
– Туз, ты чё, вообще, слышал-то?
– Собак слышал, людей слышал, вроде как кто-то команду подал в цепь разворачиваться и что-то еще, я не расслышал.
– Да, собак я тоже слышал. Нешто нас засекли, а? Как? Столько дней шли, никого не видели. Как так? – проговорил, задыхаясь, Клещ.
– Мы не видели, а нас, может, кто и видел, – медленно произнес Шрам.
– Я так думаю, они на нас случайно вышли, если бы знали, что мы там, мы бы не ушли, – заявил Туз, всматриваясь туда, откуда они пришли.
– Ничё, по воде собаки след не возьмут, уходить надо дальше, подъем, – сказал Шрам.
Целый день, почти без отдыха, мокрые и голодные, они продирались через тайгу, чтобы к вечеру выйти к реке, где их уже ждали Кольша и Фрол, обошедшие логами крутые сопки, которые, обдирая в кровь руки и сбивая ноги, из последних сил, штурмовали зэки. Уже вечерело, когда беглые подходили к реке. Изгиб ее блистающего на солнце русла они видели со склона сопки. Было жарко, мошка просто одолевала, хотелось есть и пить. Они спускались с сопки в состоянии какого-то животного автоматизма. Там, внизу, была вода, и этим все было сказано. Туз уже в который раз, поскользнувшись, упал, съехав на спине несколько метров по мшистому склону. Перед ним на секунду открылось пространство берега реки внизу, меж крон сосен, и там он заметил дым. Он замер, успев крикнуть:
– Братва, стой!
Спускавшиеся следом Шрам и Клещ остановились, привалившись спиной к стволам деревьев. Они с трудом переводили дыхание.
– Там, внизу, дым, там кто-то есть, – медленно, глотая ртом воздух, произнес Туз.
– Я ничё не вижу, – вглядываясь опухшими, слезящимися от мошки глазами, немного отдышавшись, сказал Шрам.
– Там костер дымит, нельзя туда, – прошептал Туз.
– Мы так сдохнем от жажды, значит, надо идти туда, левее. Осторожно, не могут же они быть везде в этой глуши.
– Не могут, но здесь они есть, слышите?
Снизу отчетливо доносился стук топора, кто-то крикнул:
– Старшина, а где соль?
– Вертухаи! Уходим, – прошептал Шрам, и они осторожно стали уходить по склону левее. Спустились к реке, значительно ниже, практически в полной темноте. Напившись воды, пожевав оставшейся солонины, они, сбившись в кучу, не разжигая огня, забылись сном, коротким и тяжелым. Ночью проснулись от холода, мокрая одежда не согревала.
– Надо костер, обогреться. Соберите сушняка, я пойду посмотрю вокруг, – сказал Шрам.
Он отошел в сторону, справил нужду и осторожно пошел туда, откуда они шли. Взошедшая луна достаточно хорошо освещала тайгу, и Шрам решил убедиться в безопасности. Через полчаса он вернулся и зажег уже приготовленный костер.
– Никого вокруг я не заметил. Оторвались мы от них. Вернее, за нами они не идут, наверное, просто чешут по квадратам тайгу. Это мы на них нарвались.
– Или вообще не по нашу душу они. Может, лагерь новый строить собираются здесь, вот солдатни и нагнали…
– Ага, давайте, мы вообще незримые ангелы, о которых все забыли, – ухмыльнулся Шрам.
– Пожрать-то нечего. Шрам, может, сходим к тем воякам, не далеко же они. Там, насколько я понял, кухня у них, пока они почивают, запасемся продуктами.
– Ты чё, Клещ, самим в лапы к вертухаям?
– Да не вертухаи это. Даже если и они, думаете, не спят? Мы сходим и посмотрим, если спят, возьмем жратвы и уйдем. Три дня уже голодуем, сил-то нет, а, Шрам?
– Что скажешь, Туз?
– Если еще день не пожрем нормально, идти не сможем, надо рискнуть, – сказал Туз.
– Тогда идем прямо сейчас, луна светит, видно, по кромке леса, вдоль берега пойдем.
Они потушили костер и, как всегда, цепочкой пошли вдоль берега назад, туда, где они слышали стук топора и людской говор. Они шли около часа, прислушиваясь и приглядываясь, и нигде впереди, насколько хватало обзора, никаких признаков людей не было. Ни палаточного лагеря, ни костров, ровным счетом ничего и никого. Пошли дальше уже открыто и быстро. Совершенно случайно наткнулись на кострище, но оно было старым. Ничего вокруг больше не было.
– Что за хрень? Дальше начинается крутой берег, и там нас точно не было? Что-то здесь не так! Мы же слышали стук топора?! Говор?! Где они?!
– Получается, не было здесь никого.
– Да нет, были, только не солдаты. Под кострищем земля еще теплая, жгли его вчера, не позже.
– Значит, это или охотники, или рыбаки местные. Надо их найти и тряхануть, у них жратва должна быть.
– Где же их искать, Клещ?
– Да хрен их найдешь. Надо было не бежать сломя голову, когда их услышали, а подобраться да посмотреть.
– Чего теперь?!
– Чего, чего? Надо остановиться прямо здесь и добыть жратвы. Таскайте дрова, я с ружьем пройдусь, уже светает, глядишь, зайца подстрелю или глухаря.
Шрам взял ружье и пошел к ручейку, впадающему в реку. Он не подозревал, что идет прямо на Кольшу с Арчи, укрывшимся в молодом ельнике на берегу этого ручейка. Фрол недавно ушел за увал, чтобы приготовить там на костре поесть, а Кольша пошел понаблюдать за беглыми и едва не столкнулся с ними, успев укрыться в ельнике. Шрам шел с ружьем на изготовку, готовый в любую секунду взять на прицел любую дичь и выстрелить. Судя по его движениям, Кольша понял, что это опытный если и не охотник, но стрелок. Расстояние между ними сокращалось, Кольша понимал, что этот человек уже может его увидеть и медлить с выстрелом он не будет. Выхода не было. Кольша приказал Арчи тихо лежать и изготовился к стрельбе из лука. Он уже натянул тетиву и, прицелившись в правое плечо, вот-вот должен был пустить стрелу, как вдруг, внезапно, Шрам резко повернулся и выстрелил из ружья. Подстреленный заяц закричал и забился в кустах правее Кольши. Шрам побежал к добыче, и Кольша с облегчением опустил лук. Убивать Кольша не хотел, а ранить для своей безопасности мог, но на берегу с карабином в руках стоял еще один бандит, и, чем бы это все закончилось, было неясно. Поэтому Кольша осторожно опустил лук и прижал к земле рукой Арчи, уже изготовившегося к прыжку. Шрам схватил подранка и добил ударом о камень. Заяц был довольно крупным. Довольный добычей, Шрам сразу пошел назад к костру, который уже разгорался стараниями Туза.
– Ну вот, я же говорил, дичи здесь много, не пропадем, – сказал он, бросив к ногам Клеща зайца.
– Скорее бы уже дойти. – Клещ поднял добычу.
– Разделай, а я еще по тому ручью пройду посмотрю.
Когда он вернулся к ручью, Кольша и Арчи уже были далеко, они поднимались за увал, где их ждал насторожившийся из-за выстрела Фрол.
– Кто стрелял? – спросил он, увидев Кольшу.
– Зэк беглый. Они вернулись на берег, где мы костер оставили. Они поняли, что солдат нет, но пока не поймут, кто там был. Утром могут заметить наши следы, и тогда станет ясно, что нас двое и собака. Надо быть осторожными, один из них хорошо стреляет. Зайца в движении, метров с сорока из ружья положил.
– Это который из них?
– Высокий, со шрамом. Он у них старший.
– Я тоже так подумал.
– Что теперь делать будем?
– Будем просто следить за ними, и все пока. Петька доберется до поселка дня через три, ну и пока милиция среагирует, да отряд выйдет, это еще дня три-четыре, пока доберутся на Вельмо, еще неделя. Сколь они за это время пройдут?
– Не пойму я, Фрол, куда вообще они идут. Почему на север, а не на юг, к дорогам. На севера хорошо по воде, по течению, но, понятное дело, по воде им и не на чем, и, главное, опасно. Махом их вычислят; если только ночами идти, да куда им… А уже даже отсюда пехом месяц выходить, а скоро ведь осень. Куда они в зиму на севера заходят, без припаса, без одежи? Не пойму.
– Да, Кольша, ты прав, на свою погибель идут, получается.
– А вот этого быть не может, зачем они тогда сбежали? Мне один мой товарищ рассказывал, в лагерях колонна на работу идет, шаг вправо, шаг влево считается побегом. Сразу часовые стреляют. Без предупреждения. Так что там проще на тот свет отправиться. Не на погибель свою они идут, они жить хотят. Значит, они знают, куда идти! И это где-то здесь. Услышал я, один из них сказал: «Скорей бы уже дойти».
– Ты думаешь, они идут куда-то туда, где их ждут? Где ждут беглых зэков, убийц? – сделал удивленное лицо Фрол.
– Думаю, так и есть, – кивнул Кольша.
– Тогда надо дать им туда дойти, и понять, где таких укрывают. Что это за место такое? Кто хозяева? – размышлял вслух Фрол.
– Вот-вот, и я про то самое думаю, они идут неспроста.
Кольша встал и, поправив костер, чтобы не дымил, продолжил:
– А мы милицию на их поимку позвали. Те их схватят, и все этим кончится. А где-то здесь беглых убийц привечают. Надо нам с этим, Фролка, разобраться. Это у нас, получается, под боком гнездо осиное, а мы про то не ведаем.
– Надо милицию перехватить, рассказать им.
– Ее еще дождаться надо, да этих не потерять.
– Ладно, теперь уж не поправишь, сами справимся. Что будет, то будет, давай перекусим.
Они поели и целый день наблюдали издали, как отдыхали и сушили белье беглые. Судя по их поведению, они не особенно торопились. Это еще раз укрепило Кольшу в том, что они уверенно идут куда-то, где их ждут.

Енисейская тайга. То же время. Старатели

Федор Егорыч и Семен, пополнив у староверов продуктовый запас, обойдя лагерные территории, прошли-таки на свои места, где каждое лето искали удачу. Один из притоков реки Вельмо, извиваясь почти восьмерками, кружа и ныряя в непроходимые плотины и завалы, привел их к заветному ручейку. Они шли осторожно, понимая, что успех их мероприятия целиком и полностью зависит от сохранения в тайне и их самих, и этого места от сторонних глаз. С радостью отметив, что и небольшое зимовье, и бутара с инструментом в целости и сохранности, они, пару часов отдохнув, попив чаю, приступили к работе. Семен прошелся по узенькому руслу, колышками отметив «жилку». Как он это делал, было только ему ведомо. Но угадывал он всегда точно. Федор Егорыч иногда, для проверки, брал пробы рядом, в полуметре, и они были или совсем пустыми, или очень бедными. А там, где ставил колышки его друг, и песок золотой был богато, и даже самородки иной раз попадали. Пытал он после работы, вечерами, друга своего:
– Ну как ты, Семен, это чувствуешь? Что вот здесь есть, а тут нету золота.
– Не знаю, я просто вижу, что вот здесь есть, а там нету. Это ж так просто, – улыбался в ответ Семен. – А ты рази не видишь?
– Нет, я не вижу! Вот гляжу, а не вижу никакой разницы. Ты бы хоть разъяснял, что ли, учил, – сердился Федор Егорыч.
– Этому как научишь, когда сам не понимаешь, почему вот это место притягивает, а от того этого притяжения нету, – пытался объяснить другу Семен. – Вот смотри, вот здесь жилка идет, а тут она поворачивает и сюда под скалу заходит, а здесь снова продолжается, видишь?
– Нет, не вижу, почему она здесь уходит? Какие такие признаки того, что она именно здесь и туда поворачивает? Какие?
– Ну вот не знаю, как тебе это объяснить?
– Я зато знаю! Держишь свои навыки в тайне от друга. Не стыдно? – шутил Федор Егорыч, понимая, что действительно Семен и сам не знает, как это у него получается. Дал ему Бог такой дар для чего-то, и все. Если бы не угодил Семен за решетку, не попал на прииски срок отбывать, то и не знал бы он об этих своих способностях в деле старательском. Где бы они проявились?
– Выходит, не зря тебя в лагерь-то угораздило, для тебя это как университет по старательским премудростям, а, Семен? – шутил Федор Егорыч.
– Знаешь, Федор, лагеря для многих университетом стали, но для большего числа могилой. Я бы и без этого спокойно прожил, да не получилось. А теперь уже без этого не могу. Только первая капель, первые сосульки, у меня уже все думки про будущее лето. Где мы с тобой мыть будем. И знаешь, главное – не этот песок золотой, не эти вот самородные горошины, а то главное – что я знаю, где и как их найти. Отыскать и собрать эти крупицы вечного, нетленного металла, явить их свету белому, в ладони покатать. Вот сейчас держу в руках наш кошель и думаю не о том, сколь денег нам на скупке за него дадут, а о том, что из этого золота человек сделает. Какую красоту подарит миру или просто пара обручальных колец из этого золота сделает кого-то счастливыми людьми.
– Сколь лет тебя знаю, а ты меня все удивляешь. Чудак ты человек. Вот, если честно сказать, для меня золото – это деньги, и только деньги, не важно, куда я их потрачу. Вот как-то так, просто, а у тебя – красота… – Федор похлопал по плечу Семена и улыбнулся, а сам, где-то внутри себя, вдруг понял. Наверное, потому, он и фартовый, что для него оно больше чем деньги…
Они сидели в зимовье, по причине ненастья. Дождь лил как из ведра несколько дней, было начало августа, дождевая вода превратила их ручеек в бурлящий поток и перекрыла добычу. Коротать вынужденное безделье за картами уже надоело. Занялись ремонтом обуви, одежды. К вечеру дождь прекратился.
– Ну слава те, вроде растащило тучи, – пробурчал Федор Егорыч. Он разжигал печку, решили сегодня помыться. Семен принес два ведра воды из еще кипящего от избыточного потока ручья.
– Вода спадет к вечеру, если лить перестанет, завтра замоем… – не договорив, почему-то замолчал Семен.
– Хорошо бы, место фартовое! – ответил Федор Егорыч, поджигая дрова. В этот момент что-то металлическое уперлось ему в затылок.
– Фартовое, говоришь, место? Где золото, гнида? – услышал он у себя за спиной.
Медленно повернувшись в тесном зимовье, он увидел лежавшего на земляном полу лицом вниз Семена и двоих мужиков. Один из них держал карабин прямо перед его лбом, второй вязал руки Семену.
– Что молчишь? Вопрос не слышал? Где золото и жратва?
– Все здесь, берите и уходите. – Федор показал на сундучок с припасами, там же лежал и кошель с намытым золотом.
– Вот это другое дело, – сказал мужик со шрамом на щеке и нажал на спусковой крючок.
Пуля прошла в сантиметре над головой Федора Егорыча, мгновенно опалив его волосы раскаленными газами из ствола. Он присел от неожиданности, рука его опустилась в аккурат на рукоять топора. Он схватил топор и успел замахнуться, но прозвучал второй выстрел, и пуля пробила навылет и его сердце, и тонкое железо трубы дымохода.
– Зачем ты его? – спросил вошедший Клещ.
– Он все сказал, там в сундуке и харчи, и золото. Вытаскивай все наружу. Туз, чё ты с ним возишься? Брось, я его крепко приложил, связанный, если еще и дышит, один черт, сам окочурится. Уходим.
– Не, Шрам, надо добить, а вдруг выживет. – Туз вытащил нож и ударил лежавшего в бок. – Так оно вернее будет.
– Уходим, братва, – скомандовал Шрам.
Через полчаса в это зимовье вошли Кольша и Фрол. Картина была не из приятных. Федор Егорыч был мертв, он лежал навзничь спиной на печке. Его голова с открытыми глазами была запрокинута. В руке так и остался зажатым небольшой топор. Семен – на полу в крови, но он еще дышал. Кольша быстро перерезал веревку, стягивавшую руки, и его осторожно подняли, положив на полати. Кровь текла из раны в боку. Кольша, вытащив из спальника простыню, порвал ее полосами и, обмыв водой, забинтовал рану. Семен, застонав, открыл глаза. Увидев Кольшу и Фрола, закрыл их и прошептал:
– Зря грех на душу взяли, я бы и так золото вам отдал.
– Ты что, Семен, это не мы! – сообразив, о чем он, сказал Кольша.
– А кто же? Я никого не видел, ударили меня сзади сильно, ничего не помню… – прошептал Семен.
– Это беглые зэки, мы за ними по следу идем, хотели их милиции сдать, да как это сделать теперь, мы не знаем.
– Беглые, говоришь? Как они здесь оказались? Севернее в тайге лагерей нет, не из Норильска же они.
– Не знаю, откуда, но они на севера идут, – ответил Кольша.
– Бок очень больно, что там у меня? – спросил, с трудом дыша, Семен.
– Рана ножевая там.
– Вот суки, а где Федор?
– Здесь, убили его.
Семен тяжело вздохнул, закрыл глаза.
– Слушай меня, Кольша, должок за нами, за продукты, сто шагов от зимовья левее ручья большая листвяжина стоит, в ее корнях с севера тайник, заберешь там самородки в кошеле.
– Да о чем ты, Семен, лежи, оправишься, сам распорядишься своим золотом, мы же тебя не бросим.
Семен закрыл глаза, попробовал шевельнуть рукой.
– Кольша, дай свою руку, – попросил он шепотом.
Кольша протянул руку, Семен слегка сжал его ладонь. Его губы что-то шептали, но Кольша, хоть и пытался, не мог разобрать, так продолжалось несколько минут. Кольша сидел рядом и не совсем понимал, что происходит, он чувствовал, что рука Семена стала горячей и сухой. А по его руке и всему телу как будто волна теплая прокатилась. В глазах на мгновение даже свет померк. Кольша тряхнул головой и продолжал молча сидеть, с некоторой опаской прислушиваясь к своим ощущениям. Семен открыл глаза, отпустил руку и как-то с облегчением сказал:
– Вот и хорошо, спасибо, парень, удачи тебе, – еще раз глубоко вздохнул, вздрогнул и, весь выпрямляясь, вытянулся. Его рот приоткрылся в последней фразе: – Они нелюди.
Кольша посмотрел на стоявшего все это время рядом Фрола. Тот был белее полотна.
– Фрол, ты чё? Тебе плохо?
– Плохо мне, Кольша, оттого, что мы этих гадов до сих пор не придушили. Они от сатаны, и с ними надо кончать, как можно скорей.
– Да, сплоховали мы, придется грех на душу брать.
– Не грех это! Это нашими руками им наказание Господне! – сказал Фрол и вышел из зимовья.
С большим трудом выкопав в каменистой земле одну могилу, Кольша с Фролом опустили в нее тела старателей и на холмике поставили восьмиконечный крест. В пустую бутылку вложили записку с именами усопших и положили на могилу. Переночевав в зимовье, рано утром они ушли с твердым намерением догнать и прикончить бандитов. Арчи всю ночь отсутствовал, а утром появился и рванул по следу зэков.
Шрам уводил своих, все больше уклоняясь на север от реки. Это меняло все планы. Даже если Петька уже сообщил милиции о беглых, они будут искать не там, где предполагал Кольша. Поэтому выхода другого, как уничтожить убийц, Кольша не видел, да и события последних дней говорили о том же. Этих зверей надо было остановить.
Они догнали пировавших бандитов на третий день. Те остановились в устье небольшой реки и жарили мясо. Запах жареной лосятины Кольша почувствовал раньше, чем они вышли к речке, поэтому близко подходить не стали. Все и так было ясно, зачем рисковать…
– У них карабин и ружье, у нас ружье и лук, – рассуждал Фрол. – Надо напасть неожиданно, и все. С двух стволов я двоих уложу, а ты третьего из лука.
– Фрол? Ты людей убивал? – спросил Кольша разгоряченного погоней друга.
– Нет, Бог миловал, – ответил Фрол, перекрестившись.
– Вот и не будешь, нечего тебе душу поганить. Это моя работа. Я справлюсь, Фрол, ты только пособить должен. Отвлечь их внимание на себя. Они сейчас сытые, расслабились, кого им здесь бояться. Выйдешь к ним, а я сбоку, кто оружие в руки возьмет, того я и положу сразу, а там посмотрим.
– Прямо сейчас пойдем?
– Нет, надо все посмотреть, приготовиться. Давай раненько утром?
– Хорошо.
Действительно, Шрам и его подельники несколько расслабились. Последние дни для них сложились очень удачно. Разобравшись, что никакой погони за ними нет, они пошли спокойно. Два дня назад случайно вышли на старателей, и теперь у них был запас еды и даже кошель золотого песка, а вчера, рано утром, на косе Шрам увидел пьющего воду лося. Тот, дурной, совсем его не испугался и подпустил близко. Когда Шрам вскинул карабин, лось поднял голову и посмотрел на него. Шрам дважды выстрелил, зверь медленно опустился на колени и завалился на бок. Теперь они были со свежаниной, которую решили засолить и закоптить в дорогу. Наконец они смогли наесться до отвала и теперь отдыхали у костра, благо было тепло и сухо, ветерок продувал берег, отгоняя полчища крылатых кровопийц. Под вечер Шрам решил еще пройтись по берегу с ружьем, на косах жирные глухари клевали гальку, и он хотел подстрелить пару-тройку этих красивых птиц. Для разнообразия мясного рациона почему бы и нет, птички людей тоже не видели, бей не хочу. Шрам медленно, почти не укрываясь в кустарнике, двигался вдоль берега и на отмели в небольшой заводи увидел прибитую к берегу лодку. Он не поверил своим глазам, лодка лежала вверх дном и видимых повреждений днища не было. Лодка была абсолютно целой, он легко перевернул ее и поставил на воду. Для верности встал в нее и убедился, что даже малой течи нет.
«Вот везет так везет», – подумал Шрам.
Он вытащил лодку на берег и поспешил к своему костру.
– Так, быстро собираемся, все, что есть готовое, с собой – и за мной, – скомандовал Шрам.
– Что случилось? – спросил Туз.
– Там лодка, хорошая лодка, надо на ней уйти по реке, пока хозяева за ней не явились.
– Шрам, а как же мясо? Столь добра пропадет…
– Отрубите стегна, и за мной, остальное бросим, волкам тоже жрать чё-то надо.
Они быстро собрались и, забрав все необходимое, ушли к лодке. Через полчаса быстрая река несла беглых вниз по течению, унося от ожидавшей их расправы и безнадежно отставших сразу Фрола и Кольши.
Куда они могли деться? Почти всю тушу зверя бросили, костер даже не залили? – ломали голову парни, пока Арчи не привел их к следам от лодки на песчаном берегу лагуны.
– Все, теперь мы их не догоним, – поразмыслив, сказал Кольша, сломав с досады стрелу от лука.
– Что делать будем?
– Мы не сможем их догнать и не знаем их маршрут. Придется выходить. Видно, не судьба.
– Да, видно, не судьба!
Кольша и Фрол через неделю вернулись к себе в деревню, где их ждал Петька.
– Привет!
– Здорово! – ответил Петька, пряча глаза.
– Ты сообщил в милицию про беглых?
– Да, конечно, еще неделю назад пришел в поселок и к этому, как его, частковому. А он пьяный. Я ему все рассказываю, а он меня не слушает. Смеется, жена там его была, тоже пьяная. Я решил подождать, пока он протрезвеет, и ушел. На следующий день пришел, а его нету, он на рыбалку уехал. Я три дня прождал, нету, ну и сюда вернулся. Оголодал, наших там нету, а к безбожникам просить хлеба не пошел. Вы уж меня простите…
– Ты смотри, а? Видно, точно сатана с ними, как он их пасет, а? – проговорил Фрол, перекрестясь.
– А что случилось?
– Ушли они от нас.
– От вас, в тайге?
– Да, представь себе, Петька, только мы их хотели прижать, они откуда-то лодку раздобыли и ушли рекой! Вот так вот! – волнуясь от случившейся несправедливости, рассказывал Фрол.
– Они, сволочи, старателей, что у нас были в начале лета, убили… – добавил Кольша.
– Мы решили их прикончить, а они водой ушли…
– Да, братцы. Может, и хорошо, что участковый мне не поверил, куды бы я их сейчас привел?
– Видно, и впрямь не наше это дело. Ладно, иди стопи нам баньку, – сказал Фрол и пошел навстречу уже спешившей к нему жене.
Кольша глянул, как Евдокия обняла Фрола, и вспомнил про свою невесту. Он так соскучился по ее глазам…

Варвара

А она, Варвара, в это время стояла в кабинете у председателя сельсовета перед целой комиссией. Она была последней из тех, кого сегодня на комиссии перевоспитывали. За большим столом напротив сидели председатель сельсовета Колчин Иван Макарович, секретарь комсомольской организации Сергей Трифонов и участковый милиционер Петров Петр Фадеич. Все они должны были провести с Варварой беседу о необходимости посещать школу, поскольку после шестого класса она в школу стала ходить редко, в общем, забросила учебу, не посещала и массовые мероприятия, даже не вышла на Всесоюзный ленинский коммунистический субботник!
– Ну и что с тобой происходит, Потапова? Ты как чуждый элемент себя ведешь! В школу перестала ходить, у тебя по всем предметам пропуски и неуды! У нас в стране, между прочим, всеобщее среднее образование, а ты нам в селе все показатели за этот год портишь. Про вступление в комсомол даже и не говорю, она и в пионеры-то не пошла, отказалась красный галстук носить! Что ты тогда нам сказала, а? – нудным усталым голосом, понимая всю безнадежность своих усилий, говорил секретарь комсомольской организации.
– Что в Бога верую, а пионерам нельзя, – ответила Варвара.
– Вот! Слышите? Она и сейчас про Бога не боится нам здесь говорить! Ну полная темнота и безграмотность! Ну как ты в советской стране такая жить будешь? Нет, товарищи, надо что-то делать, у нас на глазах человек погибает! Я имею в виду, что в нем гибнет строитель коммунизма, – закончил свое выступление Трифонов.
– Да, гражданка Потапова, Варвара тебя зовут? – спросил участковый. – А кто твои родители?
Варвара опустила глаза, и веки ее задрожали.
– Товарищ Петров, нету у нее родителей, сгинули в тайге еще в войну, у дяди своего она живет, хозяйничает в доме. Он-то старик, давно бобылем живет, – объяснил, включившись в разговор, председатель сельсовета.
– Тебе сколь лет-то, Варвара? – продолжил участковый, неодобрительно глянув на председателя.
– Семнадцать.
– То-то я смотрю девка в соку, а учиться, значит, не хочешь? И что нам с тобой делать прикажешь?
Участковый смотрел строго, но в его взгляде было что-то ненастоящее, и Варвара это чувствовала. Она подняла на него глаза, и этот суровый взгляд сразу куда-то пропал. Петров замолчал, глядя в эти распахнутые зеркала чистейшей воды. Синь и глубина их отбили у него всякое желание говорить. Возникла пауза, которую вдруг разорвала сама Варвара:
– Вы, дяденьки, за меня не беспокойтесь. Я скоро замуж выйду и уеду отсель. У меня жених, фронтовик, даже медаль у него есть за смелость, вот.
– Это кто такой? – улыбнулся председатель. – Таку кралю из села уводит, а я не знаю? Нам здесь самим мужики нужны, кажный наперечет, – распалился председатель. – Пусть здесь дом ставит и живите. Правильно я говорю, товарищ участковый?
Тот, очнувшись от взгляда Варвары, согласно кивнул и вышел на крыльцо, где закурил папиросу. «Вот это глазищи у бабы, а? Да и телом хороша, справная, – думал он. – Надо еще посмотреть, что за женишок у нее».
– Ну ладно, вижу, толка от энтого разговора никакого не будет, иди, Варвара, домой и подумай. Образование-то, оно в жизни пригодится, опять же, детишек своих учить… а ладно, иди уже…
Варвара быстро вышла из правления и чуть не столкнулась на крыльце с участковым. Тот с ухмылкой уступил ей дорогу и долго смотрел вслед.
«Ох, огонь девка», – крутилось у него в голове. Он был женат, но не отказывал себе в удовольствии сходить на сторону. На его участке было столько вдов и одиноких, ну никак мимо не мог пройти. А тут такая красавица… Загорелось нутро у участкового, вернулся он в правление и два стакана воды колодезной зараз выпил, аж зубы заныли.
– Надо будет проверить ее по месту жительства, может, у них там секта какая завелась? Под носом у власти советской! – сказал он, глядя в глаза председателю.
– Петр Фадеич, да какая секта, они вон на отшибе живут, к ним и не ходит никто. – Голос председателя задрожал от волнения под взглядом энкавэдэшника.
– Вот я и проверю, работа у меня такая, Иван Макарыч! Важная, родину от всякой нечисти оберегать… Съезжу седня в район, а завтра и наведаюсь к этим богомольцам.
Вечером этого же дня Колчин пришел в дом к Афанасию Михеевичу.
– Добрый вечер, Афанасий!
– Добрый, Иван, чегой-то ко мне власть советская пожаловала, аль недоимки у меня какие нашли?
– Ладно, чего ты?
– А чего я? Ты в тридцать пятом тоже вот так пришел, а потом две коровы у меня твои товарищи увели!
– От у тебя память, а? Столь лет прошло, тож в колхоз, ты ж потом сам в него вступил!
– Увидел, что мои коровенки с голоду в твоем колхозе сдохнуть могут, вот и вступил!
– Ладно, Михеич, не серчай, то уже все быльем поросло, я к тебе вот чего зашел. Где Варька-то твоя?
– А чего тебе Варвара?
– А того, вызывали ее в сельсовет, за учебу спрос был. Там участковый до нее докопался, а она перед ним глазищами своими поводила да задницей шевельнула, он и очумел.
– Не может того быть!
– Она, может, того и не хотела, ну, просто красива она у тебя, вот тот и клюнул. А кобель на весь район известный. Баб жмет где ни встретит и отказу не имеет, он же в погонах… Так вот, бежать твоей Варьке надо от греха подале. Она сказала, жених у нее есть, фронтовик, пусть немедля ее забирает. Завтра этот кобель к тебе с проверкой заявится. Ты это… иконы-то свои староверские прибери от греха. Они в милиции на восьмиконечный крест почему-то все зуб имеют.
– Да, озадачил ты меня, Иван Макарыч, прости, что встретил тебя недобро. Проходи, поужинаем, по рюмочке выпьем, у меня припас есть.
– Нет, Михеич, не надо б, меня здесь видели, скажут участковому, что упредил тебя. Пойду я по-тихому.
– Хорошо, благодарю тебя, Макарыч.
Иван Макарович кивнул и ушел.
– Варька! Все слышала? – крикнул Михеич.
– Слышала. – С виноватым видом Варвара вышла из кутьи.
– Что делать будем, а? Дуреха, ты чего перед ним жопой крутила?
– Я не крутила, – чуть не заплакала от обиды Варвара.
– Ладно, собирайся ужо и на берег к лодке, повезу тебя к твоему Кольше, а то быть беде в нашем дворе.
Варвара кинулась собираться, и через полчаса они уже спускались с яра к воде. Михеич нес весла и ружье, по тайге в тех местах опасно стало ходить, много зверя двуногого по тайге бродит. А он втрое опаснее таежного. Погрузившись в лодку, Михеич оттолкнулся от берега и сел на весла. В вечерней мгле село проплыло мимо, мигая огоньками у сельсовета и продмага. На берегу у сельской пристани стояли лодки, около одной из них кто-то был.
– Точно он… – Хоть и темно уже было, однако Михеич разглядел долговязую фигуру милиционера в фуражке и прошипел Варваре: – Ложись на дно, быстро.
Та тут же бухнулась на дно лодки.
Миновав протоку, они вышли на простор Енисея.
– Слава те, Господи, пронесло, не заметил, – перекрестился Михеич и улыбнулся: – Вставай ужо, беглянка. Тута он нас не догонит.
Михеич хоть и был за семьдесят лет возрастом, однако силу в руках имел, и его лодку мало кто мог на веслах обогнать, а уж этот пришлый и подавно. За ночь они ушли далеко и уже под утро причалили отдохнуть и перекусить. Михеич последний раз в староверской деревне еще до войны был, но дорогу туда помнил хорошо. Он даже, где-то в глубине души, обрадовался, что придется в родные края поехать. Так бы, наверное, и не собрался уже. А тут – хошь не хошь, а через не могешь – надо девку спасать. Тяжело истинно верующим под властью советской жить, ох тяжело. Расходится она с совестью. Вот ведь женатый энтот участковый, а чё творит?! Шило-то в мешке не утаишь. Михеич уже слышал о нем, плохое слышал. Потому и поверил председателю сельсовета и уехал с Варварой немедля. А говорили про Петрова, что снасильничал он над Глашей Ивановой, дочкой старого учителя, арестованного как враг народа еще в тридцать седьмом году, а та – в Енисей, и утопла, бедняжка. Поговорили про то люди, да и все этим и закончилось. Петров, правда, на полгода исчез из района, а потом вернулся как ни в чем не бывало. И как земля его носит!
– Вставай, Варвара, приготовь что перекусить, да дальше пойдем.
Варвара, спавшая в лодке, поднялась, умылась речной прохладой и улыбнулась взошедшему солнышку.
– Нечто ты, солнышко, сегодня раньше меня встало? Непорядок это, больше не делай так! – громко произнесла она, и голос ее, сочный, наполненный какой-то таинственной силой, поплыл над водой. Она, быстро расстелив платок, выложила нехитрый съестной припас и позвала Михеича.
Действительно, хороша девка, думал Михеич. Когда успела в таку красу превратиться, он и не заметил.
Весь следующий день они шли по реке и только к вечеру достигли той лагуны с камнем, от которой тропа к деревне шла тайгой. Варвара с любопытством и каким-то страхом сошла на берег.
– Дальше, девонька, тайгой два дня ходу, если небо не прохудится, – ответил Михеич на немой вопрос Варвары.
– И ладно, чем дале от нехристей, тем спокойнее жить, – сказала она, чем вызвала одобрительный взгляд старика.
Укрыв в устье ручья лодку, они пошли по еле заметной тропе, уходящей все выше и выше на сопку. Михеич не забыл и про приданое Варвары. Кисет с золотым песком лежал у него в мешке. Мало чего, сгодится молодым для обустройства. Теперь и дом, и хозяйство поднимать придется вместе. Михеич уже решил для себя, вешая в кои веки замок на свой дом, что скоро не вернется, следует в строительстве им помочь. Было тепло и сухо, пару раз где-то в малиновом углу рявкнул хозяин тайги, обозначив свое присутствие.
– Пасись, миша, запасайся жиром на зиму, мы не за ягодой, мы мимо, – шептала Варвара, с опаской поглядывая по сторонам.
– Не боись, дочка. Медведь нынче сытый, ежели ему на лапу не наступишь, и с места не сдвинется.
– Уж лучше с ним вообще не встречаться.
– И то верно, – улыбался Михеич. Он резво шел впереди, с удовольствием осознавая, что еще есть и сила, и сноровка. Может, и ему каку вдову пригреть…

Енисейская тайга. Руслан Халаев

– Куда ты меня везешь, начальник? – во время заправки грузовика в каком-то селе спросил Халаев у сопровождавшего его грузина.
– Ты полдороги молчал, я уже подумал, что ты немой или языка не знаешь, – улыбнулся Григорий Ильич и протянул ему руку: – Меня зовут Григорий.
Халаев ответил рукопожатием.
– Можешь звать меня Руслан.
– И я тебе не начальник, привезу в район, там у тебя и работа будет, и начальник.
– Что за работа?
– Там привезли много лошадей на горные работы, конюхов не хватает. Вот тебя и направили, ты же с лошадьми хорошо ладишь?
– Что за лошади? – спросил Руслан.
– Я точно не знаю откуда, наверное, из Монголии, а может быть, из Казахстана. Приедем – увидим.
– А сколько еще ехать?
– Завтра к вечеру будем, а что, Руслан, устал?
– Мне все равно, – сухо ответил Халаев и отвернулся. Он опять замолчал, и надолго.
Григорий Ильич ехал, поглядывая на своего молчаливого, угрюмого спутника, и думал. Как много здесь людей, мужчин и женщин, насильно оказавшихся в этой огромной стране, называемой Сибирью, уже свыкшихся со своей долей, замкнувшихся в себе. Посчитавших для себя, что все, жизнь закончилась. Доверять никому нельзя, вокруг одни враги. Как будто мир перестал существовать! А ведь это не так. Небо не упало на землю, и мир не перевернулся. Жить можно и здесь. Ему тоже не просто пришлось. После окончания сельхозтехникума в Тифлисе, в страшном для Грузии тридцать седьмом году, в расцвете сил и желаний, он угодил в один из самых страшных лагерей на севере Красноярского края. Там сразу ломались люди, поставившие на себе крест. А он решил выжить, даже не просто выжить, а своим трудом и знаниями добиться к себе уважения. Не унижаясь, не теряя своего достоинства, занять то место в этом жестоком мире, какого он был достоин. И он своего добился, тяжелым трудом даже здесь доказав, что он нужен, сохранив при этом честь и способность любить людей. И это было очень важно. Он вспомнил свою Татьяну, русскую женщину с необыкновенно красивыми глазами и ладной фигурой. Всегда веселую и скорую в делах. Он действительно влюбился в нее с первого взгляда. Что-то щелкнуло в его сердце там, на берегу великой реки, когда он остановился напротив нее. Она приняла его, просто и без капризов. Сказала об этом спокойно и достойно.
– Ты мне тоже, Григорий, понравился, а жизнь покажет, любовь это или не любовь. Будь мужчиной в этом доме. Я согласна.
Она приняла кольцо его матери и носит его на руке, и он горд и счастлив. Григорий с восторгом в душе теперь вспоминал, какова его избранница оказалась в постели. Он был счастлив как мужчина, которого любила красивая и ненасытная в любви женщина. Жадная и щедрая, нежная и ласковая, всегда в хорошем настроении. Готовая ради него на все. Улыбка не сходила с ее губ, когда он был рядом. Григорий почему-то знал, был абсолютно уверен, что она ему будет преданна и верна всегда, до конца жизни. Он полюбил и ее детей, которые очень быстро стали ему родными. Они называли его папой, и это было искренне. Самое главное, через три месяца Татьяна сказала ему, что у них будет ребенок. Григорий не мог прийти в себя от этого радостного события и теперь просто светился от счастья. Где бы он ни был, чем бы ни занимался, в его душе теперь звучала музыка. Она была непрерывна, бесконечна, как жизнь его старинного рода. Он действительно был счастлив. Единственное, что было неправильно, – это то, что он не мог зарегистрировать свои отношения с Татьяной официально. Она была судимой, ссыльной по статье, как член семьи врага народа, а он недавно восстановился в партии. Он пытался в райкоме, осторожно, поговорить на эту тему и получил такой ответ.
– Если у твоего товарища ум есть, то он поймет, что брак члена большевистской партии с врагом народа будет считаться как позор и потеря всякой политической зрелости и дисциплины. Твой друг не только партбилет на стол положит, но потеряет и должность, а может, и свободу.
Он очень был расстроен и рассказал об этом Татьяне. Та, выслушав, улыбнулась:
– Ты, Гриша, меня любишь?
– Да, Танечка, и тебя, и ребят наших, и ребенка, который еще не родился. Люблю и всегда любить буду!
– Вот и люби, мне ничего другого от жизни не надо. Да и фамилия у тебя грузинская, мне не подходит, – рассмеялась Татьяна, дразня Григория.
– Как не подходит? Почему не подходит? Нормальная фамилия! – загорелся Григорий, не сразу поняв шутку. Пришлось Татьяне обнять его и так поцеловать, что он забыл вообще, о чем минуту назад шла речь.
Григорий вспоминал об этом с легкой грустью. Да, он тоже вынужден был приспособиться к этой жизни, иначе никак. Хоть и был реабилитирован, не раз замечал на себе он пристальные взгляды товарищей в штатском, которые держали на контроле строительство объектов золотодобычи и его работу, соответственно.
Сейчас он вез из краевого центра запчасти на драги, электрический провод и много всякого, без чего стройка не могла продолжаться. Он был доволен, удалось добыть массу того, что было по нынешним временам большим дефицитом. Но главное, он выполнил просьбу-поручение первого секретаря райкома партии: он вез опытного конюха, человека, знающего свое дело в совершенстве, с опытом работы в таежных условиях. Правда, этот человек, как показалось Григорию, вел себя несколько странно для той ситуации, в которой оказался. Он опять молчал. Григорий Ильич еще пару раз пытался с ним заговорить, но получал короткие ответы и молчание.
Ничего, придет в себя в нормальных условиях, в документах значилось, что он переведен на вольное поселение в распоряжение спецкомендатуры района по месту пребывания. Это значит, что лагерный режим для него закончился. Григорий Ильич обратил внимание, что на обеих руках у него отсутствовали фаланги мизинцев. Это не делало его инвалидом и не мешало в работе, но, вероятно, ему было это неприятно, он прятал пальцы рук, сжимая их в кулаки. Наверное, потому в личном деле, которое успел полистать Григорий Ильич, была запись, что в криминальном сообществе Руслан Халаев не состоит, но среди зэков имеет погоняло Кулак.
«Видно, хороший кулак у этого конюха, раз уголовники его так окрестили», – усмехнувшись, подумал Григорий Ильич.
Руслан Халаев в это время думал о другом. В его голове всплывали воспоминания его детства, юности. Дорога, по которой ехал грузовик, была местами горной, отвесные скалы сопок напоминали ему родные места. Он смотрел на эти камни и думал о своей, оставшейся где-то в прошлом, родине. Это было так давно, в какой-то другой жизни. Руслан понимал, что сейчас не может вернуться в свой аул, но придет время, и он туда вернется. Обязательно вернется, потому что каждый человек должен жить на своей родине, на своей земле, там его корни, там в могилах лежат его предки, о которых он не имеет права забыть. Часто, во сне, он бродил по родному селению. Встречал близких друзей, родственников, они улыбались ему, но он никак не мог с ними поговорить. Он подходил к ним, а они исчезали, он просыпался в отчаянии, долго не мог уснуть. Так случилось, что во время войны по своей глупости он уклонился от призыва в армию, ушел в горы. Когда одумался, было поздно, попал в трудармию. Потом случилось то, что он будет помнить всю жизнь. Этап, в котором он шел, замерз у ворот в лагерь. Им запретили похоронить умершего в пути имама, а они отказались бросить его на обочине дороги. Они не могли иначе, замерзая около тела имама, они совершили обряд, читали слова шахады и, умирая, вошли в рай. Он, единственный из ста человек, почему-то уцелел, выжил, он просто от холода потерял сознание там, на заснеженной дороге, а очнулся в тюремной больнице. Его откачали, вылечили его тело, а душа, она, наверное, осталась вместе с его земляками… Поэтому он продолжал жить на земле, по воле Аллаха, оставившего ему эту жизнь, но душой он был с ними… Так ему казалось, и ничего не радовало его на этом свете. Дни, месяцы, годы скользили мимо него, а он просто выполнял ту работу, которую ему поручали. Он любил лошадей с детства, и его поставили конюхом в большую лагерную конюшню. Рабочие лошади использовались на лесоповале. Ему жаль было этих животных, работавших на износ. Ему не было жаль, так же работавших до полного изнеможения людей. Они сами выбрали себе этот путь. Своими действиями, поступками, мыслями… Он понимал, что все, что с ним происходит, происходит по воле Аллаха, и он благодарил его. Один раз заключенные, какие-то непонятные ему грубые люди, разрисованные по телу синими картинками, пытались вмешаться в его жизнь. В лагере был голод, зэки пришли ночью в конюшню, чтобы забрать только что родившегося жеребенка. Он не дал им это сделать, и ему это не простили. Они хотели подчинить его, но они не знали, что это невозможно. Он не боялся и не чувствовал боли. Когда его, окружив, стали избивать, он выбрал самого сильного из них и, бросившись, сбил с ног. Его били кулаками, пинали ногами, а он, подмяв под себя их главаря, молча выдавливал ему глаза. Тот стал орать от боли и страха остаться слепым. Зэки, услышав этот дикий рев, остановились. Тогда все закончилось без жертв, подоспевшие вертухаи разогнали толпу. Его уголовники больше не трогали. А он общался только с лошадьми, ухаживал за ними, лечил их раны, разговарил с ними, и они понимали его. Когда он входил в конюшню, каждое животное протягивало свою морду к его руке, – всем хотелось, хотя бы на секундочку, чуть-чуть прикоснуться.
Он посмотрел на свои руки. Да, фаланги отмороженных мизинцев ему отрезал тюремный врач, спасая от гангрены. Как это было ни странно, их не было, а они, иногда, продолжали болеть. Руслан улыбнулся, что было для него самого редкостью. Однажды за лошадью в конюшню пришли женщины, тоже заключенные из женского лагеря. Одна из них, черноглазая, улыбнушись ему, вздохнула и тихо сказала:
– Ох, джигит, какие сильные и красивые у тебя руки…
Он тогда растерялся и не нашелся что ей ответить, только покраснел, спрятав за спину ладони.
– Да ты совсем еще мальчишка… – прошептала она, подходя ближе, но остановилась, так как в конюшню влетел конвоир и начал что-то кричать. За три с лишним года он больше женщин не видел, только издали, из строя колонны.
Сейчас он ехал в грузовике, ехал по приказу начальства, ему дали в руки какую-то бумагу и сказали, что он теперь будет работать в другом месте и жить вольнопоселенцем. Руслан спросил, можно ли ему вернуться на родину. Начальник, нагло рассмеявшись ему в лицо, сказал, что теперь его родина сибирская тайга и из нее ему хода нет. Поэтому настроение у Руслана было далеко не радостное. Человек, который его сопровождал, наверное, был неплохой. Он тоже с Кавказа, грузин, но он не был с ним раньше знаком, потому говорить с ним не хотелось. Он размышлял о своем, о родине, о том, что еще произойдет в его жизни. Готовый к любым испытаниям, он ничего не боялся. Он был уверен, его братья ждут его там, куда отправились той жестокой зимой их души.
Машина резко затормозила. Водитель выскочил из кабины.
– Твою дивизию! Колесо надо менять.
Григорий и Халаев тоже вышли, надо было помочь.
Таежная дорога в этом месте как раз вышла на перевал. С его высоты было очень далеко видно. Руслан смотрел на это бескрайнее море тайги и думал. Зачем сюда пришли люди? Что им здесь надо?
Григорий Ильич, будто угадав мысли Халаева, тоже глядя на эти необозримые просторы, сказал:
– Представляешь, Руслан, все, до единого, ручьи и речки в этом районе золотые. Сотни лет люди здесь жили и не знали об этом. По золоту ходили, да и сейчас мы с тобой тоже на нем стоим.
Руслан машинально глянул под ноги.
– Дороги скальником с золотых карьеров отсыпаем, со вскрыши, – пояснил Григорий.
Руслан вгляделся в таежную даль. То там, то здесь блестели на солнце изгибы таежных речек. В одном месте на ручье было видно огромное сооружение, похожее на дом.
– Это драга, на электрической тяге, золото добывает. Потихоньку движется по ручью, пропускает через себя весь грунт и вымывает из него песок золотой и самородки, – заметив интерес в глазах Руслана, пояснил Григорий.
– Вот это вот, такое большое, само движется и золото моет?
– Да, там много людей трудится.
– Зэки?
– Нет, на драгах вольные, есть, конечно, и ссыльные. Лагерные здесь на лесозаготовках, там в основном бандеровцы, власовцы и японцы пленные.
– Я где буду работать?
– На конюшнях, я же говорил. Конюхов не хватает, вот тебя и отправили, освободив из лагеря. Ты теперь почти вольный человек, только жить и работать должен там, куда я тебя привезу. А в остальном отработал смену – и свободен.
На следующий день они наконец приехали в поселок, на окраине которого была большая конюшня. Григорий показал Руслану его комнату в бараке. Халаев осмотрелся: небольшая комнатка с окном, выходящим во дворик; стол и топчан с матрасом и подушкой; бак для воды, чайник, кружка. Дверь в длинном коридоре, в котором с криком и смехом носились чьи-то дети. Так начиналась его новая жизнь. Руслан еще не знал, как к этому отнестись. Еще неделю назад он был за двумя рядами колючей проволоки, а теперь свобода…

Енисейская тайга. Ссыльные

Этот поселок вырос в тайге, на голом речном берегу, как многие в тридцатые годы. Привезли по весне баржами людей, высадили на берег, дали инструмент – тут жить и работать будете. Все прибывшие под конвоем были враждебным классом, подлежащим уничтожению или перековке в трудовое колхозное крестьянство. Это были семьи кулаков из бунтовавших в тридцатые годы областей Центральной России. Уставшие от долгой дороги, потерявшие родных, умерших от болезней или просто расстрелянных, они вышли на берег реки, перекрестились и взялись за топоры и пилы. Уполномоченный из райцентра пояснил:
– Здесь, на этих нетронутых раньше землях, необходимо создать хозяйство по выращиванию овощей для развивающегося района. Кормить надо рабочий класс, строящий прииски и рудники, кормить надо и многотысячные лагеря с заключенными, умирающими от цинги и просто голода. Необходимый инструмент уже у вас есть, лошадей и домашний скот в ближайшее время подвезем, продукты и семена на первое время власть даст, а остальное зависит от вас. Тайга вокруг нетронутая, валите лес, стройтесь.
И они выжили. Хорошие луга и не тронутые плугом целинные земли дали первые урожаи, и поселок наполнился жизнью. Перед войной уже ели досыта и план заготовок сельхозпродукции выполняли. Но случилась война, и больше трехсот мужиков из «кулацкого» поселка ушли на фронт, а вернулось чуть больше пятидесяти: полегли в боях за такую неласковую для них родину. А план заготовок сельхозпродукции за годы войны только вырос. Работали все – женщины, старики, дети. Дети, выросшие на этой земле, по праву считали уже ее своей родиной. Молодежь не знала, за что их родители оказались в этих местах, не принято было вспоминать прошлое, жили настоящим. Строили социализм с верой в светлое будущее страны, каждый послевоенный год приносил какие-то облегчения в жизнь людей. Снижались цены на продукты. Появлялись новые товары. По утрам радио в каждый дом приносило гимн победившей страны и поднимало настроение новыми песнями. Раз в неделю приезжала кинобудка, и в клубе показывали кино. Жизнь постепенно налаживалась, и подраставшее поколение искренне радовалось и гордилось достижениями Советской страны.
Одна из девушек, работавших на ферме дояркой, Глаша Семенова, в девятнадцать лет осталась одна. Отец не вернулся с фронта, а мать простудилась прошлой зимой, долго болела и весной умерла от воспаления легких. Не было лекарств, что могли бы вылечить эту, убитую горем от потери любимого мужа, женщину. Несмотря на одиночество, Глаша была веселой и жизнерадостной, одна управлялась и дома с нехитрым хозяйством, и на работе была в передовиках. Этой осенью вместе с зоотехником, Василием Андреевичем, ее отправили в соседний поселок. Он должен был осмотреть лошадей на конюшнях, а она ему помочь, старенький уже был зоотехник. Там она первый раз и увидела Руслана Халаева. Вернее сказать, она увидела лошадей, которые как дети радовались, когда к ним подходил конюх – красивый молодой мужчина с черными как уголья, выразительными глазами, мягкой скромной улыбкой. Он говорил с лошадьми на непонятном ей языке, и они слушали и понимали его. Он не заметил девушку и делал свою работу, а она невольно любовалась всем этим. Когда они встретились взглядами, что-то произошло. Что, никто из них объяснить не мог, но они смотрели друг на друга не отрываясь.
– Меня Глаша зовут, – улыбнувшись, первой сказала она, прервав возникшую неловкую паузу, и протянула ему свою руку.
– Руслан, – ответил он и осторожно пожал ее ладонь.
Григорий Ильич через месяц приехал в поселок и решил заглянуть на конюшню, проведать земляка.
Руслан встретил его сдержанной улыбкой.
– Как дела, Руслан? Здравствуй.
– Все хорошо, Григорий, здравствуй.
– Как работа? Хорошие лошади? – Григорий подошел и погладил одну из лошадей.
– Лошади здоровы, все хорошо. Григорий, мне поговорить с тобой нужно.
– Я слушаю, Руслан.
– Послушай меня, тут дело такое, жениться я решил.
– Жениться? – удивился Григорий. – Ты человек свободный, насколько я знаю, на вольном поселении, по крайней мере, жениться тебе никто не запрещает. Поэтому говори, чем тебе помочь?
– Она в другом поселке живет, не здесь. Здесь жить не хочет, там у нее мама похоронена. Там дом у нее. Помоги мне туда перевестись, там тоже лошади есть. Она уже говорила со своим начальником, меня там возьмут конюхом. Но здесь начальник даже слушать меня не желает. Говорит нет, и все. Помоги.
– Хорошо, Руслан, я прямо сейчас и поговорю.
Через час Григорий Ильич вернулся от начальника спецкомендатуры.
– Держи, вот разрешение на переезд, а с твоим начальством я сейчас переговорю, – сказал Григорий Ильич и подал в руки Руслану документ. Тот не успел и слова сказать, как Григорий Ильич развернулся и направился к выходу.
Через неделю в хозяйство прибыл новый конюх, и Руслан сдал ему своих лошадей. Кто бы видел глаза этих животных, когда он с ними прощался…

Енисейская тайга. Михеич

«Да нет, не прав ты, Фролка, наше это дело. Лопухнулись, упустили гадов, но оставить так никак нельзя», – думал Кольша. Он прогуливался по деревне, вспоминая, где чьи стояли дома до пожарища. На самой окраине, за разросшимися кустами бузины и черемухи, стоял большой амбар. Это был старый общинный амбар, в котором хранилась всякая конная упряжь, сани и кузнечные припасы. На дверях висел замок. Кольша потрогал его, он был цел.
– Этот амбар без старосты не велено было никому открывать, – услышал он голос Фрола за спиной.
– Я знаю, но теперь старосты нет и открыть его можно, – сказал Кольша.
– Нет, пока старосты нет – нельзя, – ответил Фрол.
– Фрол, старосту у меня на глазах сгубили, сгорел он заживо вон там, где общинная изба стояла, ты чего? – Кольша показал рукой в ту сторону, где была та изба.
– Я это знаю, Кольша. Но по нашим правилам мы не можем этот амбар трогать без старосты, там добро общественное, – стоял на своем Фрол. – Значит, нужно старосту нового избрать, и тогда можно будет при нем амбар открыть.
Кольша смотрел на Фрола и думал: «Наверно, Фролка в этом вопросе прав».
А Фрол в это время всмотрелся куда-то в даль и проговорил:
– Никак, к нам гости, Кольша, смотри.
Кольша обернулся и не поверил своим глазам. Через всю деревню по улице к нему стремглав бежала Варвара. Он тоже шагнул ей навстречу, но остановился. Она подбежала и тоже остановилась. Какую-то секунду они смотрели друг на друга, а потом бросились в объятия друг друга.
– Это кто же к нам пожаловал? – услышали они голос Евдокии.
– Это невеста моя, Варвара, – ответил Кольша, улыбаясь и весь светясь от радости.
– Да видим, что не сестра, – сказал, тоже улыбаясь, Фрол.
Варвара стояла, опустив глаза, и обеими руками держала Кольшу за руку.
– Будем знакомы, Фрол, жена моя Евдокия.
На околице показался Михеич, он шел чуть прихрамывая.
– Я-то думаю стою, как ты меня нашла, – увидев старика, сказал Кольша. – А ты не одна, с Михеичем. Что такое случилось, что вы здесь?
– Да уж случилось. – Варвара поглядела в глаза Кольше. – Ты не рад, что ли?
– Я очень рад, Варя, просто не пойму пока, почему вы здесь вот так внезапно. А ежели меня бы здесь не было?
– Плохо было бы, – ответил подошедший Михеич и поклонился всем: – Здравствуйте, люди добрые!
Те склонились в ответном поклоне.
– И тебе, отец, доброго здоровья.
– Проходите в дом, Евдокия, накрывай стол для дорогих гостей!
– Ежели Варвара поможет, в пять минут накроем, – сказала Евдокия, приветливо взглянув на Варю.
– Конечно, помогу. – Варвара пошла следом за быстро удалявшейся к дому Евдокией.
– Так что случилось-то? – спросил Кольша.
– А то случилось, что твою Варьку чуть кобель местный не спортил, – сообщил Михеич.
– Это как? – чувствуя, как кровь прихлынула к лицу, спросил Кольша, сжимая кулаки.
– А так, участковый Петров у нас, кобелина, на Варьку глаз положил. А он, гад, при власти, вцепится – не упустит. Упредили меня о том, вот я ее забрал и по-тихому увез сюда, к тебе, не боись, цела твоя девка. – Михеич мотнул головой и присел на пенек.
– Вот гад, – только и сказал Кольша.
– Да, давненько я здесь не был, считай, с двадцатого года, – сменил тему разговора Михеич, оглядываясь по сторонам.
– Какая деревня была, какие мужики, а? Девок со всей Ангары парни приезжали сватать! А теперь пусто…
– Ничё, деревню возродим, Михеич, – остывая от услышанного про участкового, уверенно произнес Кольша.
– Михеич, нам твоя помощь нужна, – вдруг сказал Фрол.
– Дык я затем и пришел вас навестить, – ответил старик, улыбнувшись.
– Нам староста нужен, как в деревне без старосты, мы вот хотели тебя на эту должность выбрать, – разом включившись в тему, поддержал Фрола Кольша.
– Вот те на, только присел на пенек с дороги, вы мне – старостой стань! – сердито ответил Михеич и, встав с пенька, пошел к дому Фрола.
– Ой, ну мы и дурни, – опомнившись, прошептал Фрол.
– Я-то чё влез? Тя услышал и тоже… – покачал головой Кольша.
– Рази так такие вопросы решаются, обидели мы Михеича, пошли, в ноги упадем, пусть простит.
Михеич не дал им упасть в ноги.
– Вижу и так, поняли, что глупость сморозили. Давайте ужинать, а потом о делах и поговорим.
После ужина, к которому присоединился и вернувшийся с рыбалки Петька, они вышли на улицу и уселись кругом для разговора. Кольша рассказал про беглых, про то, что они творили на своем пути. Когда разговор зашел о погибших от их рук старателях, Михеич рассказал, что знал их, заходили они к нему прошлой осенью.
– Хорошие мужики были, жаль, – добавил он и спросил: – Так где вы беглых потеряли, ну-ко, подробно мне сказывайте.
Целый час Кольша и Фрол рассказывали и показывали, рисуя на песке, где они упустили злодеев. После чего Михеич сообщил:
– Я в тех местах в молодости рыбалил, все речки знаю, понял я, где их перехватить можно. Никуда они не денутся, все реки к Енисею их приведут. Только они кружной да порожистой дорогой идут, а мы напрямки по Енисею-батюшке по течению пойдем. Когда вы с ними расстались, четыре дня? У нас еще время есть, торопиться не стоит, завтра подготовимся и пойдем.
– Вы с нами пойдете, Михеич? – с удивлением спросил Фрол.
– Нет, это они со мной пойдут, а ты, Фрол, здесь останешься старшим. Нельзя баб одних оставлять в нынешние времена. Ружье-то у тебя есть?
– Есть.
– Вот и хорошо, а теперь я пойду отдохну, хозяин, где ты меня положишь?
– В доме вам постелили, идите отдыхайте, Афанасий Михеич.
Утром с рассветом Афанасий Михеич уже поднял всех, и к обеду он, Кольша и Петька вышли из деревни. На Енисее Петьку опять отправили на Кольшиной лодке в ближайший поселок, а сами пошли вниз по течению. Теперь Петька точно знал, куда и когда должна приехать милиция, чтобы задержать убийц. Михеич все просчитал с упреждением на пару суток. Все должно было сойтись в определенном месте, только там, и нигде больше. Единственное, дойдут ли по тем рекам беглые до Енисея, там и пороги, и даже водопады небольшие, но коварные есть. Их всяко обходить надо, а они-то про то не знают. Все в уме обдумывал Михеич и уверен был почти, что беглые водой живыми до Енисея не дойдут. Пошел на это дело, только чтоб подстраховаться, было нужно, чтобы эти гады, если вдруг проскочат к большой воде, больше ничего не натворили. За смертоубийство должно отвечать. Тем паче, знал он убиенных. У Михеича была старая одностволка, но била хорошо. Плохо было, что патронов к ней было только два – один с пулей, один с дробью, не было времени, когда тикали с деревни, патроны искать. Однако Кольша вон лук тунгусский с собой взял. Ежели умеет им владеть, он похлеще ружья будет.
– Ты, Кольша, с лука-то стрелял? – спросил он, когда они сплавлялись мимо устья какой-то речушки.
– Да, было дело, – ответил Кольша и, взяв лук на изготовку, вдруг быстро прицелился и выстрелил.
– Ты гляди, молодец, вот нам и ужин будет, – вытаскивая из прибрежного камыша подстреленного Кольшей селезня, похвалил Михеич. – Где ты так научился, сынок? Я давно такого не видел. В молодости тунгусы приезжали, рыбу привозили, один из них с тридцати шагов из лука, при мне, утку влет сбил.
– Влет я, наверное, не смогу, если только на взлете… – улыбнулся Кольша.
Они медленно, не торопясь сплавлялись вдоль берега великой реки, вобравшей в себя тысячи ручьев и рек. По вечерам в заводях плескал таймень, гоняясь за рыбьей молодью. В камышах кормились стаи уток, вырастивших уже потомство, вставшее на крыло и смело выплывающее на чистую воду из закрытых от течения заводей и лагун, то и дело взлетавшее с быстрины, чтобы не потеряться, вернуться в родную стаю. На привалах и ночевках Кольша расспрашивал Михеича о том, как он жил в молодости в этих местах, где охотился, где рыбачил, ему все это было интересно. Старик с удовольствием, вспоминая былое, рассказывал. А рассказать было о чем.
– Однажды зимой в этом месте двое рыбаков насмерть замерзли. Зимовье у них ночью загорелось, выскочили со страху налегке, а тут под сорок мороз. Пока зимовье горело, грелись, а как сгорело дотла, спохватились, видно, что в одном исподнем, да поздно. Так и замерзли, сели спина к спине и уснули навек, – пошевеливая угольки костра, вздохнул Михеич.
Кольша слушал и представлял себя в такой ситуации. А что бы он сделал, если бы такое случилось? Думал, и не мог ничего придумать. При таком морозе, в одном исподнем долго не протянешь, даже у костра.
– Был тут случай, два брата охотились в этих местах. Соболя добывали, зима, метели, кулемки заметает, из тайги не вылазили, по одному по путикам ходили. В один вечер один из братьев в зимовье не вернулся. Такое бывает, таежники, бывало, и у костра ночуют. Но он не пришел и на второй день. Тогда второй брат, по тому путику, который проверял его пропавший брат, пошел его искать. И не так уж далеко от зимовья нашел его зажатым меж двух толстых лесин. Да не просто зажатого, а прям раздавленного, считай, поперек поясницы. Тот брата увидел, плачет, а слово вымолвить не может. Видно, замерз сильно, но самое страшное – без движения ноги, руки ужо почернели. Что делать? Топориком метровые листвяки промерзшие не возьмешь, да и пила была бы, в одну руку тоже не под силу. А тот смотрит на брата, сказать ничё не может и глазами ему кажет на ружье: мол, избавь от мук, добей!
Брат головой мотат:
«Не могу я тебя, брат, стрелить, как я жить потом буду?»
А тот молча плачет и кажет глазами ему на ружье. Прямо умоляет. А уже и вечереет, и мороз крепчает, ничего сделать нельзя, никак помочь невозможно.
Взял брат ружье в руки, а они его не слушают. Не может поднять на брата своего старшего. У самого слезы ручьем, аж и не видит толком…
– Нешто стрелил? – не выдержал Кольша.
– А что было делать? Выстрелил и разбил ружье тут же. С тех пор он на охоту боле не ходил. Бобылем всю жизнь прожил, потому как улыбаться разучился. Угрюмым его прозвали, так и не нашел себе покоя.
– Но он же не виноват, что так случилось. Он брата от мук избавил. За что так его Бог наказал?
– Не вправе мы жизни человека лишать, должен он был свою долю до конца вынести, ну тот, кого он дострелил.
– Как так?
– А так, не мы решаем, когда человеку жизни конец, за это кара небесная настигает еще здесь.
– Михеич, это что значит, сейчас эти гады, убийцы на нас выйдут, а мы им дорогу не преградим? Они с оружием, им кровь человечья, что вот эта водица. Они сами себе уже приговор вынесли, заслужили смерть, и они ее здесь найдут.
– Упаси нас господь от этого. Ты сказал, они смерть заслужили? А может, еще нет? Смерть-то для них избавление от мук. Может, они помучиться еще на белом свете должны? Боль и горе, что людям безвинным причинили, на себе испытать? Нет, конечно, если они на нас руку поднимут, будем защищаться. Но убивать в спину, Кольша, грех.
– Их трое и у них карабин и ружье, как защищаться? Их надо как зверей диких в западню – и забить.
– Может, и так, Кольша, посмотрим, – не стал спорить с разгорячившимся Кольшей старик. – Всему воля Божья.
Погода для этих мест была на редкость хорошей. Ни ветра, ни дождя, тихо и солнечно, и никого на десятки километров вокруг. Дважды обгоняли их самоходные баржи с грузом на севера.
Так незаметно и в срок они пришли к устью мощного притока Енисея, Подкаменной Тунгуске.
– Если их сюда принесет, то какой стороной? – спросил Кольша, оглядывая довольно широкое устье.
– Не думаю, что они по той стороне идут, там порогов поболе, да и ветрено. Наверное, этим берегом встречать их придется. Здесь под скалой остановимся, подождем милицию, завтра, послезавтра они должны сюда поспеть, – сказал Михеич, направив лодку к небольшой скале на берегу…
Петька, добравшись до небольшого поселка, привязал лодку, чтоб не снесло волной с пологого песчаного берега, и направился к поссовету. Было около полудня, и поссовет оказался закрыт. Он присел на ступеньках и стал ждать. Скоро подошла какая-то женщина, увидев Петьку, спросила:
– Кого ждешь, парень?
– Начальство жду. Когда оно будет?
– Значит, дождался, я начальство, – улыбнулась женщина, доставая ключ от замка, висевшего на дверях. – Меня зовут Пелагея Макаровна, я председатель сельсовета. А ты кто?
Петька встал, отряхнул штаны.
– Я это… Петька, мне в милицию нужно, там в тайге беглые зэки людей поубивали.
– Что? А ну, заходи. У нас в поселке милиции нет, но телефон вот есть, неделю как провели, сейчас мы позвоним в район.
Она прошла в свой кабинет и подняла трубку телефонного аппарата. Петька никогда в жизни не видел телефона и не понимал, что такое в район звонить. Он с интересом наблюдал, как Пелагея Макаровна покрутила какое-то колесико и, прижав трубку к уху, ждала. Потом она закричала. Петька аж отпрянул от стола, около которого стоял.
– Але, але! – кричала в трубку женщина. – Вы меня слышите? Ага, хорошо, это милиция? Дежурный? Тут из Калиновки вам сообщение срочное, я щас трубку передам. – Сказав это, она протянула трубку Петьке, который еще дальше отошел от стола и вытаращенными глазами смотрел то на женщину, то на трубку в ее руке. – Бери скорей и рассказывай, что там в тайге произошло!
– Кому рассказывать? – не понимал Петька и трубку не брал.
Женщина опять прижала трубку к уху и стала кричать:
– Тут парень в поселок пришел, говорит, в тайге беглые зэки людей убили. Что? Сколько? – Она повернулась к Петьке и спросила его: – Сколько?
– Чего сколько?
– Сколько беглых?
– Трое, – ответил Петька, потея на глазах.
– Трое! – кричала в трубку женщина. – Чего трое, беглых трое! А? Сколько убили?
– Сколько убили? – опять спросила она Петьку.
Тот замялся с ответом:
– Сколько? Двух старателей и еще семью тунгусов с детьми.
Пелагея подеревеневшим голосом повторила то, что сказал Петька. Трубка молчала, и женщина, несколько раз дунув в нее, ждала. Потом, видно услышав что-то, ответила:
– Ясно, товарищ дежурный по райотделу, будем ждать.
Она положила трубку и села за стол.
– Ты чё, телефона ни разу не видел? Ты вообще откуда?
– Из деревни таежной, мы там с братом сродным живем, Фролом.
– Так, так, староверы, что ли?
– Да, мы старой веры держимся, – ответил Петька, смело глянув в глаза «власти».
– То-то я смотрю, ты какой-то не такой, ладно, не важно, сказали тебе здесь ждать, часа через три участковый приедет, ему все подробно и расскажешь. А пока можешь вон там, в комнатке на лавке, отдохнуть. Там чайник еще теплый и пирожки с вареньем, угощайся, сама пекла.
Петька улыбнулся:
– Спасибо, у меня есть чем перекусить, а пирожок с каким вареньем?
– С малиной.
– С малиной, угощусь, пожалуй. – Петька вытащил из мешка кружку, налил из чайника заваренный, действительно еще теплый чай и взял из-под полотенчика пирожок.
Через два часа Петька услышал мотор на реке. Когда лодка причалила, Петька уже спустился на берег и встретил троих милиционеров.
– Ты, что ли, про беглых сказал? – спросил высокий худощавый лейтенант.
– Я, – ответил Петька.
– Ну, пойдем, все подробно обскажешь. Где, как, что видел, что знаешь?
– Пошли.
Два часа Петьку допрашивали и записывали его показания. Он рассказал все, что помнил, в том числе и о том, что в деревню приехал Афанасий Михеич и сейчас они ждут милицию в устье Подкаменной Тунгуски, куда через три-четыре дня должно вынести на лодке беглых заключенных, совершивших несколько убийств. Его несколько раз спросили:
– Лично ты видел, как они убивали людей?
– Нет, я не видел. Кольша видел, Фрол видел, они мне об том рассказали, – отвечал Петька.
Уже утром, после изучения ориентировок по побегам из лагерей за последние два месяца, начальником райотдела милиции было принято решение о немедленном формировании группы захвата и выезде на место предполагаемой встречи с преступниками. Только через сутки группа в составе пятерых оперативных работников из района и двух участковых милиционеров на катере выехали из райцентра. По их подсчетам, через два дня они должны были прибыть на место. Про Петьку после допроса забыли, он спокойно возвращался на лодке в свою деревню. Уже с берега он видел, как по реке в низовья прошел катер с милиционерами на борту. Ошибиться он не мог, их фуражки было далеко видно.
«Вот и хорошо, схватят бандюков, и будем жить спокойно», – подумал он.

Река Вельмо. Енисейская тайга

Как только Шрам нашел лодку и они, на второй день, вышли в течение достаточно большой реки, жизнь их изменилась. Они уже не изнывали от жары и таежного гнуса, на реке была прохлада, и ветерок отгонял мошкару с водной глади. У них был запас продуктов и свежее мясо. Остановившись у одного из зимовий на берегу реки, они засолили и закоптили лосятину. В зимовье нашлись и соль, и мука. Даже не очень умело выпеченный хлеб ели с огромным удовольствием.
– Эх, счас бы горилки да бабенку, чем не життя, прям как в раю. Никуда бы отсель не поехал. Красота-то какая здесь. – Клещ разделся по пояс и, зайдя по щиколотку в воду, долго плескался в чистой, как слеза, воде.
Туз, наевшись до отвала, спал в тенечке, порой так храпел, что с сосны шишки прошлогодние сыпаться начинали.
– Знаешь, для чего мужики во сне храпят? – спросил Шрам у Клеща.
– Для чего?
– Для того, чтоб все в селе знали, что он дома спит.
– Дак а если он не дома, а, например, у жинки какой?
– А если у чьей-то жинки, если захрапит, то какой он тогда мужик? – захохотал Шрам.
– Ерунда это все, – не поддержал его Клещ.
– После хорошей бабенки так сладко спится…
– Ага, помечтай, после БУРа на нарах тоже сладко спится, только не выспаться никак, – зло ответил замолчавший было Шрам.
– Все, хорош дуру гонять, подъем, собираемся и отчаливаем, – скомандовал Шрам.
На третий день сплава они вышли в еще более крупную реку с бурным течением, камнями и перепадами. На веслах уже сидели по очереди, потому что управлять лодкой стало не просто. Пару раз их чуть не перевернуло на порогах. Вечером, причалив, развели костер. Впервые за все время их побега Туз спросил Шрама:
– Шрам, а, вообще, мы куда сейчас идем? Уже конец августа, в этих местах скоро белые мухи полетят, а где мы?
– Что, страшно стало, Туз, а? Не охота в этой гребаной тайге замерзать? И мне не охота, у меня еще на Волыни дела есть. Да и у вас тоже. Там наш атаман с москалями в лесах воюет так, что скоро вся Украина от жидо-коммунистов очистится. А нам немного еще продержаться надо. Две недели, и к Енисею ближе выходить, а что там дальше будет, я знаю, а вам знать того нельзя. Однако, чтобы штаны у вас не мокли, скажу: через месяц-полтора мы будем щи с галушками хлебать на родной земле.
– О це добре! – сказал Клещ. – Я за щи с галушками готов еще пол-Сибири протопать!
– Не каркай, пол-Сибири! Пол-Сибири – это, считай, полмира, ты глобус когда-нибудь видел?
– Нет.
– Потому и не каркай!
К вечеру они услышали какой-то шум, лай собак, над водой звук далеко расходится. Причалили в заводи, решили пройти берегом, чтобы понять, что там, за поворотом реки. Вышли за небольшую сопку и увидели в широко раскинувшихся по берегу полях поселок. Уже смеркалось, кое-где горел свет в окнах, было видно двигающихся людей на улицах, протянувшихся вдоль берега реки.
– Смотри, Шрам, а там у них точно сельпо, магазин короче, а в нем горилка и табак должны быть. Сил уже нет без курева, уши сворачиваются…
– А что, ломанем ночью и ходу, а?
– Ага, а если там сторож, шум поднимет, и куда мы на своей лодке уйдем от них? Враз на моторах догонят, и прошай свобода? Нет, тут надо что-то придумать, – сказал Туз.
– Вон, смотрите, с этого края у них ферма, что ли, видите, сено в копнах, – показал Шрам.
– Сейчас стемнеет, подплывем вон туда под самый яр. Ты, Туз, вот то сено подпалишь и к нам, пока оно разгорится, мы еще ближе подплывем к магазину, ну а когда пожар начнется, мы магазин и ломанем. Он от фермы далеко, пока суета в поселке будет, далеко уйти сможем и сховаемся до времени в тайге. Пусть по реке рыщут, а мы чуток расслабимся. Добре?
– Добре!
Они ждали часов до двух ночи, когда весь поселок уснул, и приступили к выполнению задуманного. Туз, прошедший диверсионную подготовку в немецкой спецшколе под Варшавой, хорошо знал свое дело. Он незаметной тенью пробрался на зады фермы, с учетом направления ветра, в нескольких местах поджег сено и быстро вернулся к лодке.
Поселок спал, пока не ударил набат. Кто-то, видно заметив пожар, стал молотить в висевший кусок рельса. Люди со всего поселка, кто с чем, бежали к ферме. Шрам с подельниками тем временем уже были в поселке и осторожно пробирались к магазину. Пламя на ферме, раздуваемое усиливающимся ветром, бушевало, делая темноту на улицах еще гуще. Команде Шрама удалось незаметно подойти к магазину. Сорвать замок с заднего входа не представляло труда. Сторожа в магазине не было, они спокойно загрузились водкой, папиросами и махоркой, прихватили сколь могли унести тушенки и, так же незаметно, вышли из помещения. Пробираясь по улице к берегу, они внезапно столкнулись с каким-то стариком, идущим в сторону пожара.
Тот, не разобрав в темноте, кто перед ним, спросил:
– Чё горит-то, мужики?
– Не знамо, може, хата чья-то! – нашелся Клещ, и они пробежали мимо.
– Дак а вы куды? – крикнул им вслед старик и не дождался ответа.
Пожар бушевал всю ночь. Шрам сидел на веслах и смотрел на зарево, все дальше и дальше удалявшееся от них. Погони за ними не было. Все прошло гладко, и он был доволен. Открыв бутылку водки, когда ушли уже достаточно далеко, он, прямо из горла хлебанув обжигающей жидкости, отдал бутылку Клещу и сказал:
– Ну что, братья, с почином! Вот так и будем жечь и резать москалей, где бы их ни встретили. Слава Украине!
– Героям слава! – ответили Туз и Клещ, жадно и с удовольствием вливая в себя русскую водку.
Еще до обеда они причалили в русле какого-то ручья: вытащив далеко на берег, надежно спрятали лодку и ушли глубоко в тайгу, где три дня отсиживались, отдыхая и расслабляясь водкой и едой. А в это время их искали по реке поселковые охотники, но не нашли никаких следов. Старик, наутро после пожара, когда открылась кража из магазина, рассказал в сельсовете, что видел ночью чужаков. Они к берегу торопились и вроде несли что-то. Ему показалось, что один из них ему ответил – по-хохляцки. Но слеповатый, да еще в темноте, он лиц не видел и даже не понял, сколь их было. В милицию сообщили и поиск своими силами организовали, но результатов он не дал. А через два дня в поселке был траур, хоронили погибших в пожаре. Готовились к празднику, к свадьбе, да не судьба, как оказалось. И жених и невеста – а это были недавно приехавший в поселок конюх Руслан Халаев и его невеста Глаша Семенова – погибли, спасая оказавшихся в огненной ловушке животных. Когда Руслан прибежал, ферма и конюшня уже были охвачены пламенем. Горели стены и крыша, забитая сеном. Руслан бросился в огонь и открыл ворота, через которые выгонял на волю перепуганных огнем, метавшихся между падавших горящих досок, сбивавшихся в дальний угол конюшни лошадей. Как получилось, что за ним следом кинулась Глаша, никто толком не знал, но нашли их тела рядышком. Под рухнувшими балками. Они лежали вместе, Руслан до конца прикрывал ее своим телом. Похоронили их рядом, под одним деревянным памятником с красной звездой. Григорий Ильич с Татьяной, приехавшие на свадьбу Халаевых, оказались на их похоронах. Два золотых колечка, привезенные в подарок, не смогли надеть на обгорелые пальцы рук, просто положили им в могилу. Григорий многие годы потом приезжал на эту могилку, помянуть земляка, навсегда оставшегося в сибирской земле.

Фантазии Евграфа Семеновича. 1948 год. Ленинград

Ночью Евграф Семенович плохо спал. Ворочался. В голову то и дело лезли мысли о несправедливости жизни. Он так гордился родиной, победой над врагами в войне, трудовыми свершениями, а тут на тебе – СССР распался! Честно признаться, он понимал, что революция семнадцатого года принесла немало бед и страданий российскому народу. Но тяжелые времена, казалось бы, позади, а впереди только светлое будущее. Строительство коммунизма – общества, где от каждого по способностям, а каждому по потребностям. Ан нет, коммунизма не будет, понял он. Он и раньше думал, что потребности у людей разные и как это решать – задача не простая. Значит, будет что-то новое, а что – на это он ответ еще не получил. Забылся коротким сном под утро, а проснувшись, даже не попив чаю, сел к столу и стал писать.
«Константин второй день сидел в информационном отделе и с большим интересом смотрел новостные выпуски советского телевидения, хронологически раскрывающие официальную версию начала перестроечного процесса в СССР. Все с момента прихода к власти Генерального секретаря ЦК КПСС Горбачева. Его борьбы с пьянством и алкоголизмом, породившей небывалый рост самогоноварения и подъем черного рынка спиртных суррогатов. В ажиотаже этой борьбы никто не заметил, как покончил с собой главный виноградарь Крыма, не смогший вынести вырубку уникальных сортов виноградной лозы. Как плакали молдавские виноделы, глядя, как тракторы крушат виноградники, высаженные еще их предками. А неугомонный лидер уже не мог остановиться, его действия одобрялись «уставшим» от так называемого «застоя» советским народом. Новая волна перестройки началась с очередного восторженного одобрения на съезде его программы о гласности и плюрализме во внутренней и внешней политике государства, открывшей двери в страну для антироссийкой и антисоветской пропаганды, широкого распространения порнографии в фильмах, книгах и журналах. Страну наводнили тысячи видеосалонов, круглосуточно крутивших «Эммануэль» и «Рэмбо». Насилие и жестокость нашли отклик в миллионах «комсомольских сердец», молодежь вдруг поняла, что настоящее счастье – это наличие денег, на которые можно купить все – и любовь, и славу, и «заработать» их можно легко, просто украв или убив другого, менее ловкого и сильного… А Михаил Горбачев продолжал свое черное дело. А народ вкушал и вкушал ранее запретные плоды и рукоплескал неустанно. Его встречи с трудящимися, всемерно одобрявшими и одобрявшими новую политику КПСС. Его встречи с лидерами стран НАТО, особенно с премьер-министром Англии, президентом США. Одновременно Константин получал информацию о действиях этих стран, о работе их разведок, экономических и политических рычагах влияния на СССР. Порой ему начинало казаться, что все, что происходило, было результатом хорошо продуманной кем-то игры. Как в огромных политических шахматах, где тысячи отвлекающих ходов и мгновенных комбинаций приводили только к одному результату. Для огромной страны, попавшей под руководство человека, не имевшего твердой воли и четких принципиально важных убеждений, это было трагедией, которая, с помощью внезапно ставших «друзьями» стран западной коалиции, стала для СССР неминуемой. Константин, анализируя деятельность этого вновь испеченного вождя, ясно видел, как он предает свою страну. А ликующий, ослепленный народ, получивший доступ к «ценностям» западного мира, мгновенно пролил тот стакан чистой родниковой воды свободы, за которую боролись лучшие его представители, в помойное ведро и не заметил этого. Однако, когда опустели прилавки магазинов, а на улицах начались грабежи и бандитские разборки, эйфория праздника жизни стала проходить. Горбачев был смещен и спрятался за границей у своих «друзей» – хозяев, купивших его с потрохами, вероятно, еще на заре его перестроечной деятельности. Новая политическая элита, жадная до власти и денег, ухватилась за руль государственного управления.
Константин видел все процессы во всех аспектах, и ему становилось страшно. По всем прогнозам, СССР должен был прекратить свое существование и развалиться на составные части с полным распадом державы как таковой. Когда этот процесс начался, новый президент России Борис Ельцин подписал Беловежское соглашение. Константин схватился за голову и долго не мог прийти в себя, ожидая катастрофу. По всем законам западного мира, после титанической работы по ее развалу, Россия должна была быть растерзана на куски, и Запад уже потирал руки, готовясь приступить к разделу сладкого ресурсного пирога, но что-то пошло не так. Что-то не срослось, как у немцев, стоявших в пригороде Москвы зимой 1941 года, как у Наполеона, получившего сгоревшую Москву, но не Россию. Не получилось. Вероятно, есть какие-то силы, глубинные, неявные, спасающие Россию даже на краю пропасти.
Константин попытался разобраться и в этом, и нашел много удивительных моментов. При всем разгуле невежества и насилия российский народ вдруг вспомнил о Боге, люди буквально ломились в церкви, и это была заслуга не церковных служителей, священников, занимавшихся в то время дележом сфер влияния и беспошлинной торговлей сигаретами и спиртным, а каким-то, возникшим, казалось, ниоткуда стремлением людей к свету, к чистоте, к благости, олицетворением чего были на тот момент храмы Господни. Однако за годы повального атеизма люди, в большинстве своем, утратили религиозные традиции, они не умели молиться и шли в церковь просто интуитивно, ища там духовную поддержку и защиту. Может быть, это массовое просветление остановило или чуть притормозило движение страны по наклонной, дав возможность стабилизировать ситуацию на самой грани катастрофы. Константин с ужасом наблюдал, как мгновенно обнищавший народ, утративший те, навязанные ему жестоким террором и кровью, коммунистические ценности и не знавший ничего другого, мечется в желании выжить любой ценой, преступая и преступая все мыслимые и немыслимые запреты. Несколько лет бандитского беспредела и дележа накопленных народным потом и кровью богатств между правящими, враждующими между собой кланами привели к объективной необходимости новой смены власти. И она произошла. Новый президент России, яркий представитель силовых структур КГБ Владимир Путин, судя по всему, надолго занял этот пост».
Евграф Семенович отложил написанное и откинулся на спинку старенького кресла. Сегодня он узнал так много, что ему становилось страшно. Если это все правда и это все неминуемо произойдет, он обладает очень важной, стратегически важной, мирового значения информацией. Зачем ее преподнесли? Для чего она пришла к нему именно сейчас, когда только-только закончилась война? Когда великий вождь народов СССР, Иосиф Виссарионович Сталин, управляя государством, ведет эти народы к лучшей жизни? Он делает это с огромным искусством истинного лидера, облеченного огромной ответственностью, обладающего мудростью и способностью предвидеть многое. Но, конечно, не все, далеко не все… Может быть, эта информация передана ему для того, чтобы он передал ее дальше? Но кому? Если то, что он написал, просто предать гласности, его мгновенно арестуют, и дописать фантастический роман ему уж точно не удастся. Если это как-то передать самому Сталину, предупредить его о том, что ждет страну буквально через пятьдесят лет? Поверит ли он в то, что это не бред старого сумасшедшего старика, а истинная правда о предстоящем будущем?

Енисей. Кольша

Когда утром с Енисея Кольша и Афанасий Михеич услышали шум мотора катера, Михеич облегченно вздохнул:
– Слава Господу, не придется грех на душу брать.
Катер причалил рядом с их лодкой, оперативники сошли на берег и направились к костру, где сидели Михеич и Кольша.
– Привет, люди добрые, – поприветствовал их старший группы капитан НКВД Сидоркин.
– Добрый день, – поздоровались Кольша и Михеич.
– Что скажете, мы вот, по вашему, так сказать, вызову прибыли. Ты, что ли, Кольша будешь?
– Я, – ответил Кольша.
– Документы имеешь?
– Вот, имею. – Кольша отдал капитану справку о демобилизации и солдатскую книжку.
– Что ж ты, парень, весной демобилизовался, а до сих пор паспорт не получил? Непорядок…
– Некогда было…
– Ладно, рассказывай, твой друг нам показания дал, что ты видел этих зэков. Вот посмотри, они? – Он протянул Кольше несколько листов бумаги с крупными, но не очень четкими мужскими фотографиями.
– Вот этот точно был, – показал Кольша на фотографию Шрама. – Этих плохо запомнил, но узнаю, если покажут.
Капитан оглянулся на своих.
– Как и зачем они здесь оказались? Выходит, их искали там, южнее, а они, считай, на четыре сотни верст на север ушлепали.
– Вот и я про то подумал: чего это они на севера подались, осень скоро, а они на север? – сказал Кольша.
– Соображаешь, парень. – Капитан помахал рукой, и кто-то из группы подошел к костру.
– Николай Петрович, вы парня на катер заберите, там пусть все, что знает, напишет, а мы пока с Афанасием Михеичем здесь у костра посидим. Позволите?
– А чего, места хватат.
– Так что, насколько я понимаю, не было еще их?
– Не было, мы хорошо доглядали, не проскочили бы они. Вообще, товарищ капитан, думаю, потопли они. Не знают они реки, не смогли бы они одолеть перекаты. Наверняка на порогах разбились. Но, для порядку, мы с Кольшей здесь хорошо смотрели и днем и ночью. Не было их.
– Понял вас, благодарность вам за помощь. Вот парня опросим, и можете быть свободны, дальше мы сами справимся.
– Вот и ладно.
Вечером Кольша и Михеич отплыли домой в полной уверенности, что свою задачу они выполнили. Когда они были уже далеко, Михеич сказал:
– Вот тот долговязый лейтенант и есть тот самый Петров, что на Варьку глаз положил. Теперь он, гад, знает, где мы укрылись.
Кольша, услышав это, чуть из лодки не выпрыгнул.
– Тихо ты, тихо, чего? Он пока ничего вообще не сделал, может, это все и неправда. Приедем, свадьбу сыграем, и закончим с этим раз и навсегда.
Кольша сидел и только теперь вспомнил, как внимательно всматривался в него этот долговязый. Он зашел в каюту катера и во время его допроса молча слушал. Когда Кольша уходил, допрашивавший его оперативник сказал:
– Имей в виду, парень, этих мы задержим, а твои показания будут нужны и следователю, и в суде, так что, ежели место жительства менять будешь, ты милицию упреди. И вообще, я не понял, какой у тебя адрес-то. Район Енисейский, а дальше?
– А дальше пока не знаю, моя деревня сгорела во время войны, но как только решу, где остановлюсь на жительство, сразу в милицию сообщу о себе, – серьезно ответил Кольша.
– Хорошо, но мы должны знать, где тебя, если что, найти.
– Афанасий Михеич меня, если что, найдет, – кивнув на берег, ответил Кольша.
На том и закончился разговор на катере, а этот долговязый прямо вцепился в Кольшу взглядом, когда он Михеича помянул. Но промолчал и ничего не спросил участковый.
Двое суток простояв в засаде в устье, катер осторожно двинулся вверх по реке. Шли медленно. И течение сильное, и фарватер сложный, и нужно было внимательно осматривать берега. К обеду один из оперов крикнул капитану катера:
– Стой, а ну-ка, возьми к той отмели, кажись, мертвяк.
– Гляди, точно, ну, лейтенант, зрение у тебя! – сказал капитан, когда они подошли ближе и все увидели утопленника. Судя по состоянию трупа, утонул человек недавно, по чертам лица, еще не обезображенным, и наколкам сразу определили, что это один из зэков.
– Да, прав оказался старик, не прошли они перекат, разбились на порогах или еще как.
– Товарищ капитан, Сергей Палыч, ты эту реку знать должен, где они могли на лодке перевернуться?
– Трудно сказать, если русло не знают, много опасных мест, прижимов и камней, не могу сказать точно.
– Мы-то дальше пройдем?
– Мы-то пройдем. А с этим что делать? Нам его девать некуда.
– Сейчас протокол составим и прямо здесь захороним. Надо будет следакам, пусть едут эксгумируют, – ответил капитан.
Через час нашли еще один труп, а под вечер заметили на берегу человека, который, увидев катер, стал махать руками. Подошли к берегу. Шрам, а это был он, с поднятыми руками, в изодранной в клочья одежде, босой, стоял на камнях.
– Я сдаюсь, сдаюсь, – повторял он, дрожавшим от страха или озноба голосом.
– От это хорошо, хоть одного живым взяли, теперь он нам все и расскажет, – потер руки капитан НКВД, начальник группы захвата, успешно выполнившей задержание в тайге беглых преступников. В его голове уже мелькнули фразы из приказа о поощрении…
Отогревшись в кубрике катера, Шрам заговорил.
Да, бежали из лагеря втроем, по глупости, спрятались в машине с дровами, а их не заметили, вот и случился побег. Потом заблудились и долго бродили по тайге, пока лодку не нашли. А на лодке вот беда и приключилась, перевернулись на порогах. Шрам говорил и говорил, размазывая слезы по лицу. Из его длинного, но бестолкового рассказа выходило, что они нечаянно, просто по дури своей в такую беду угодили, и теперь где его дружки, он и не знает. Может, выплыл кто, а может, и потонул. Не видел он никого с того часа страшного. Тыщу раз пожалели, что сбежали из лагеря в этот таежный ад. Сами хотели скорее сдаться, потому и плыли в открытую к большой реке.
– Ах ты, несчастный ты наш, – сказал капитан и врезал кулаком Шраму в нос так, что тот отлетел к переборке и сполз по ней на палубу. – За что вы, суки, тунгусов убили с детьми малыми? За что старателей? Отвечай, мразь, или я тебя на канат и за борт, чтоб водица тебе мозги до самых твоих костей поганых промыла! Говори, тварь!
– Не знаю я ничего! – завизжал Шрам. – Не знаю!!!
– Ну, ничего так ничего. Давай его, парни, за борт, вяжи руки и прокатим чуток, глядишь, что и вспомнит, падлюка.
Этого Шрам совсем не ожидал. Когда его действительно, привязав к тросу за руки, бросили за борт, а катер рванулся вперед, он заорал:
– Не надо, я вспомнил, аааааа!
– Ничё, прокати его, капитан, пущай память очистится!
И капитан катера дал газу.
– Утопим?!
– Знаешь, оно не тонет! – ответил опер и закурил.
Минут через пять командир группы отдал команду:
– Хорош, если что подзабудет, еще прокатим.
Шрама выволокли на палубу. Он трясся от холода и долго кашлял, выплевывая из себя речную воду. Потом затих.
– Ну что, гнида, вспомнил?
– Вспомнил.
– Говори.
– Я все скажу, дайте согреться, все напишу.
– Бросьте его к дизелю, пусть согреется, сволочь, глаз с него не спускать. Лейтенант Петров, – под личную ответственность.
– Есть!
– Ну что? Сколь веревочки не виться, конец все равно будет! – глядя на дрожавшего Шрама, съязвил лейтенант, когда они остались одни в дизельной. – Теперь тебе вышка гарантирована, за особое зверство.
– Я никого не убивал, это они, Клещ и Туз, гражданин начальник. Я у них шестерил, они и меня чуть не завалили, когда совсем оголодали… поверьте, гражданин начальник… – заскулил Шрам.
– Я-то тебе поверю, токо толку-то что?
– А я отблагодарю, гражданин начальник, у меня есть чем, только помоги… – вдруг, прекратив скулеж, твердым, стальным голосом произнес Шрам, глядя в глаза лейтенанту. Пока тот молча проглатывал услышанное, Шрам дополнил: – Золото у меня есть, тебе отдам, помоги проскочить мимо мокрухи.
Петров слушал Шрама и соображал. Да, старателей-то они грохнули, значит, золото забрали, может, и не врет. Он долго смотрел ему в глаза, тот не отводил взгляда.
Да, матерый волк, понял лейтенант Петров. Такие слово держат, сделал он вывод и сказал:
– Хорошо, ничего на себя не бери, вали на подельников своих, не ссы, они уже покойники. А свидетеля, который видел все, я на себя возьму. Так где золото-то?
– Золото не пропадет, начальник, оно не ржавеет, получишь, когда я срок токо за побег получу, а пришьют мокруху, извини… Найдешь меня, я слово держу, золотишко старательское, кошель целый, считай, у тебя будет.
– Договорились, а забудешь уговор, я тебя и в лагере достану, сволочь.
«Еще неизвестно, кто из нас больше сволочь», – подумал Шрам, прижимаясь спиной к теплой стенке радиатора тихо рокочущего дизеля.
– Ну что там, Петров, отошел наш пловец или еще хочет искупаться?
– Не, начальник, достаточно. Все, что знаю, про этих гадов, чистосердечно расскажу, – дребезжащим голосом напуганной жертвы обстоятельств, нагло улыбаясь при этом Петрову, ответил Шрам.
– Поднимай его сюда, Петров.
После двухчасового допроса на пяти листах мелким почерком была написана история побега, в которой все убийства были совершены зэками Клещом и Тузом, а Шрам только носил их мешки и уговаривал вернуться в лагерь, за что они его периодически избивали. Причем Шрам твердил, что даже расправы не побоится и подтвердит свои показания на очных ставках с Тузом и Клещом. Он раскаивается в том, что, послушав их, пошел на побег, и готов, содействуя справедливому расследованию, все показать, где и как они, против его воли, совершали убийства ни в чем не повинных граждан.
Капитан НКВД, понимая, что Шрам откровенно лжет, ничего не мог сделать. Факт побега и убийств, согласно заявлению свидетеля, он не отрицает. Считай, преступления раскрыты, преступник, оставшийся живым, пойман. А вот все остальне было ложью, но, чтобы доказать его соучастие в убийствах, нужны были доказательства, а их как раз, на теперешний момент, не было. Но капитан понимал, что следствие имеет свидетеля, показания которого могут развеять бред этого подонка. Катер полным ходом шел назад в районный центр, настроение было хорошим. Как ни крути, а задание группа выполнила на сто процентов. Есть что доложить начальству.
О другом думал Шрам, пристегнутый наручником к перилам на корме катера. Все, казалось, было продумано, все. Оставалось только добраться до Енисея и там ждать, периодически подавая дымовой сигнал. Их должны были забрать. Малява, полученная им в лагере от Проводника, указывала время и место, где можно было сесть в лодку, и надежные люди укрыли бы их в тайном скиту, подготовили документы и все, что необходимо для возвращения на родину. Эта цепочка, как ему сообщили, уже работала несколько лет. Роковая ошибка была в том, что он не знал этой реки, надо было идти тайгой, да еще эта водка… нельзя было расслабляться! А теперь что поделаешь, кореша потонули, им теперь все равно. Ничего, у него хватит ума уцелеть. Если этот легавый заткнет свидетеля, то на него по убийствам вообще ничего нет. Добавят пятерку, а он все одно уйдет, не удержат его москали в неволе.

Староверы. Деревня

Кольша с Михеичем вернулись в деревню, где их радостно встречали. Варька просто светилась от счастья, предвкушая, что наконец она станет мужней женой. Кольша тоже, увидев ее, сразу забыл о всех событиях, связанных с зэками. Он ловил ее взгляды и чувствовал скорое счастье обладания этой нежностью и красотой. Это было для него очень приятно осознавать. Фрол, как знал, истопил баньку и даже, после баньки, на столе появился чайник с домашним вином из жимолости. После того как Михеич благословил всех на трапезу, Евдокия подала ему чистое полотенце и остановилась около стола.
– Вот, есть повод откушать винца, – сказал Фрол и разлил по кружкам приятно пахнущий напиток.
– Это что ж за повод такой? – спросил Михеич.
Фрол встал, оправил на себе рубаху и с волнением в голосе начал говорить:
– Афанасий Михеич, с вашим приездом у нас надежда на возрождение общины появилась. Мы про то мечтали, но деревня это же не только избы в одном месте, избы-то мы построим, деревня – это род и община и, главное, вера единая. А где вера единая у людей, там и воля, и сила есть. Мы тут все про то поговорили и приняли решение просить вас принять обязанности старосты нашей общины.
При этих словах все, кто был за столом, встали и поклонились старику. Афанасий Михеич тоже поднялся, посмотрел на всех и, улыбнувшись ответил:
– Благодарствую за доверие, присаживайтесь, дети мои, куда же мне от вас деваться, приму я вашу просьбу. Я тоже про то думу имел, после того, первого разговора. Что ж, свои обычаи и веру, что нам наши отцы завещали, беречь будем. Не молод я уже, но, сколь смогу, послужу общине.
Долго сидели в этот вечер за столом мужики, попивая понемногу винцо, обсуждая свои планы. Было решено разобрать общинный амбар, пока он был за ненадобностью, чтобы из бревен построить дом Кольше, расчистить и распахать заросшие огороды, чтобы по весне было где посадить репу и рожь. Картошку до этого времени в общине за еду не признавали, но и Кольша, и Варвара, да и сам староста Афанасий Михеич, проживая в миру, привыкли уже к ней, потому приняли решение отступиться от этого запрета. Под картошку тоже решили землю запахать, а есть ее по желанию. Не хочешь – не ешь, насильно никто не заставляет. Купить коней, овец, коз, в общем, живность деревенскую, поскольку в общине появились на то средства. Фрол и Кольша передали старосте самородки, что они забрали под листвяком по просьбе погибшего Семена, и приданое Варвары, кошель песка золотого. Кольша не стал говорить друзьям о золотых царских червонцах, спрятанных им в тайге. Что-то удержало его от этого. Он не мог объяснить это даже самому себе. Бедой от этих червонцев веяло. Потому решил он их не трогать до времени. Кольша и Варвара попросили у старосты разрешения пожениться. Этому не было препятствий ни по роду, ни по кресту. Афанасий Михеич, учитывая ситуацию, дал согласие, и через три дня снова было праздничное застолье. Кольша и Варвара стали мужем и женой.
Жизнь постепенно стала налаживаться, но через неделю после свадьбы в деревню приехала комиссия из района, в составе которой был и участковый, лейтенант НКВД Петров.
Афанасий Михеич встретил их на околице. Знали бы о приезде, ушли бы в тайгу Евдокия с Варварой, однако не случилось. Фрол с мужиками недавно пошли искать, где поближе несколько строевых лесин свалить. Женщины зашли в дом и наблюдали оттуда из окон за старостой.
– О, старые знакомые, здрасте вам, – вышел к Михеичу Петров, пока спешивались с коней работники райсовета.
– И вам добрый день. Чем обязаны? – спросил Михеич милиционера, осаживая на поводке крупного охотничьего пса, скалившего на чужаков клыки.
– Вот приехали разобраться, что за незаконное поселение возникло на территории района, – сказал подошедший молодой мужчина в военном френче и фуражке. – Вы, например, кто?
– Я староста общины, Афанасий Михеевич, а вы кто будете?
– Я заместитель председателя райсовета Боголюбов. Предъявите документы, гражданин.
– Какие такие документы? – спросил староста.
– Какие имеете.
– А нонче никаких документов антихристовых не имеем.
– Ты, Афанасий, не кобенься, у тебя паспорт есть, вот и предъяви начальству, – строго велел участковый.
– Был пачпорт с числом сатанинским, так утоп. Вот когда мы вам бандюков помогали ловить, вот тогда он и утоп, а теперь я в веру истинную возвернулся, а она нам не позволяет номера антихристовы носить.
– Что ты несешь? Да тебя, старый пень, за такие речи под суд! – заорал вдруг молчавший до этого еще молодой, но уже лысоватый представитель райкома партии.
Пес, которого держал староста, с лаем кинулся к мужику, чуть не вырвав поводок. Не понравился ему крик начальника. Михеич, успокоив пса, тихо сказал.
– Ты, мил человек, здесь не ори, дома на бабу свою ори, а здесь мой дом и земля моя, и мне пачпорт для того, чтобы жить на этой земле, не нужен. Так что идите с миром, никто здесь в ваших пачпортах не нуждается.
– Какая на хрен здесь твоя земля?! – заорал тот же лысоватый мужик.
– Я на ней родился и здесь умру, как и отец, и дед, и прадеды мои. Она, эта землица, из праха предков моих состоит и мой примет, потому она моя, – ответил Афанасий Михеич.
– Так, ладно, хорош базарить, Михеич, зови всех, кто здеся обитает, мы их перепишем и уйдем, – сказал Петров.
– Один я в деревне, все ушли в тайгу, – соврал староста, прямо глядя в глаза участковому.
– Не хочешь по-хорошему, я ведь и по-плохому могу, – шагнул вперед Петров.
Из кустов, внезапно, раздалось злобное рычание, почти поднявшее коней на дыбы. Они чуть не вырывали поводья, всхрапывая, испуганно пятясь назад по тропе. Пес, которого держал староста, поджав хвост, заскулил и, прячась, залез ему между ног. Староста стоял на месте, чуть побледнев. Петров оглянулся, двое работников исполкома держали рвущихся коней, совсем не понимая, что происходит.
Афанасий Михеич продолжал стоять на месте, успокаивая заметавшегося пса, преграждая ход к деревне, а сбоку кусты угрожающе затрещали. Дикий звериный рык заставил Петрова выхватить из кобуры пистолет, но стрелять было непонятно куда. Лошади встали на дыбы и, выкатывая глаза, захрипели от ужаса.
«Медведь, что ли», – мелькнуло в голове участкового, он кинулся к своей лошади, которая вот-вот вырвалась бы из рук того лысоватого райкомовца.
– Быстро уходим! – крикнул Петров, придерживая хрипящую лошадь, и запрыгнул в седло.
Через минуту на тропе никого не было, они умчались, и только через полчаса остановились на взмыленных лошадях.
– Товарищ Петров, что это было? Я фуражку свою где-то потерял… – дребезжащим голосом спросил Боголюбов.
– Что, что? Медведь на нас вышел. Видели, что с лошадьми творилось? Хорошо, что успели уйти.
– Дак что теперь, надо возвращаться, этого старосту по всей строгости…
– Ага, возвращайся, пехом, ты думаешь, лошади туда пойдут? Они зверя почуяли…
– Дак ты ж при оружии!
– Против медведя? А бери пистолет и иди сам, я не пойду.
– И что теперь?
– А ничего, слышали же, никого в деревне нет, да и какая это деревня, один дом да сарай среди тайги. Так и доложим. А Михеич домой вернется, я ему мозги хорошо прочищу.
– Я вынужден буду доложить обо всем вышестоящему руководству, – заявил лысоватый и отвернулся.
– Я тоже доложу, что был совершен прямой акт неповиновения советской власти, а ты в штаны наделал, товарищ участковый, – язвительно сказал, глядя в глаза Петрову, Боголюбов.
– Хорошо, что вы предлагаете? Ну вернемся мы, завтра, зверь с дороги уйдет – и вернемся, и что? Они все по тайге разбежались, один хрен никого мы не найдем, кроме старика этого полоумного. Что, в первый раз, что ли? Вон и на Фомке то же самое было. Сюда надо с облавой приезжать, как в войну сделали.
– А что за облава была в войну? – спросил Боголюбов.
– А их в войну только и обнаружили с самолета. Послали отряд НКВД, те пришли, да опоздали, видно, деревни нет, сожжена, людей тоже нет, ушли, – поведал Петров то, что знал из чьих-то рассказов. То, что это была неправда, он и сам не знал.
– Куда им в зиму идти-то?
– Куда? Есть куда, в Туруханском районе таких, как они, тысячи, там и монастыри есть, и скиты. В таких дебрях непролазных живут, не достать.
– И что, вот так просто живут? Без документов, без советской власти?
– Вот так просто и живут, и власть у них своя – духовная, беспоповская. Общинная.
– Откуда ты, лейтенант, об этом знаешь?
– Было дело, задержал одного мужика, а он оттуда, с Дубчеса, это приток Енисея, выбирался, без документов вообще отроду. Долго я с ним разговаривал, пока в город в управление вез. Вот он мне и рассказал кое-что. Знаете, чем они там питаются в монастырях? В основном рыбой, мясо не едят. А так на репе да на кедровом масле сидят.
– Немыслимо! Как так! Надо этот вопрос поднимать! – возмущался райкомовец.
– Поднимай, а сейчас поехали, за нами самоходка завтра придет, а нас нет на берегу, уйдет не дождавшись, чё делать будем? Итак всю задницу отбил в этом седле.
– Что ж, действительно, поехали, они добром не хотят, будем что-то решать на исполкоме. Выходить надо на краевые органы. Тут полномочия повыше надо иметь…
Петров ехал замыкающим, он все не мог понять, что за зверь так напугал их лошадей. Однажды в тайге он издали видел медведя, вышедшего на дорогу. Но тот медведь, заметив его, быстро ушел, скрывшись в зарослях. Однажды он слышал медвежий рык, но то, что произошло, не укладывалось у него в голове. Рев был просто ужасен. Он даже забыл о главном, ради чего согласился сопровождать этих… Петров долго в голове подбирал слово, чтобы назвать своих попутчиков, но, кроме «идиотов», ничего в голову так и не пришло. За дорогу они достали его своей бестолковостью и нахальством. Он согласился их сопровождать только для того, чтобы точно узнать, где и что делает этот седой парень, Кольша, свидетель по делу беглых. Он хотел с ним переговорить о том, что тот должен был помнить, а что не должен. Петров был уверен, что ради спокойной жизни в своем таежном углу он его просьбу выполнит. Заодно Петрову очень хотелось еще разок взглянуть на Варвару, он уже понимал, что упустил эту девку, но чем черт не шутит… Теперь он не знал, как поступить. Единственное, что успокаивало, когда следствие начнет искать этого парня, только он знает, где того найти, и он его найдет. Ради кошеля с золотом он его из-под земли достанет. А если что не так, то и закопает в эту землю. Кто с него спросит за оказавшего неповиновение власти какого-то старовера. Их вон сколь по тайге бродит. Недавно приходила ориентировка, что, возможно, в староверских скитах беглых зэков принимают и помогают им выбраться на волю. Так что, Петров поскреб в затылке, может, и недолго той смазливой бабенке замужем быть. Надо будет в рапорте указать, что беглые направлялись куда-то на севера, не к староверам ли? А тут рядом они восстановить свою деревню удумали! Нет, нет, надо про это доходчиво написать. Пусть начальство краевое меры принимает по предотвращению преступной антисоветской деятельности. Его дело сообщить, а там решат. Петров, довольный результатами своих размышлений, подстегнул кобылу и догнал ушедших чуть вперед представителей власти.

В это время в деревне Михеич, вернувшись в дом, описывал Варваре и Евдокии то, что случилось на тропе за околицей.
– Честно слово, девки, чуть не напустил в штаны со страху. Чё это было? Сколь живу в тайге, такого не слыхивал.
– И не услышишь, Афанасий Михеич, – улыбаясь, сказал вошедший в комнату Кольша.
Следом вошли Фрол и Петька.
– А как они драпали, а? Во, даже фуражку потеряли. – Смеясь, Петька положил на стол фуражку.
– Убери, чего ты эту антихристову голову в дом занес, – на фуражке была пятиконечная звезда.
Петька схватил фуражку и вышел.
– Так чего ты там, Кольша, молвил? Чего это я не услышу? Не понял я.
– Рыка такого не услышишь, потому как зверь этот, кошка дикая, большая, с медведя размером, в наших краях николи не водилась.
– Так чего это я тогда слышал, что наш Разбой мне под ноги забился?..
– А меня слышали, Афанасий Михеич. Мы тут недалеко были, услышали, лошади идут по тропе, и вернулись, ну и застали ваш с ними разговор. Вижу, дело не к добру идет, ну и решил их лошадей пугануть. Получилось, как видите.
– Ты, сынок, не токо их лошадей пуганул, ты всех пуганул так, что долго помнить будут. Однако откуда у тебя это? Ну, где ты так рычать научился? – спросил-таки Михеич.
Кольша не должен был никому говорить о своем прошлом, обещал он это своему другу Степану Макушеву, но тут были все свои, и он решил немного рассказать.
– В войну забросила меня судьба на огромный остров в океане.
Он слегка привирал, иначе не имел права, а иногда, чего греха таить, так хотелось поведать, особенно Варваре, о том, как он выжил тогда. Но он слово дал молчать об этом.
– Пришлось мне там более года жить в горах, почти как у нас лесами покрытых. Так случилось, приручил огромную дикую кошку, Кисой ее называл. Если честно, она сама ко мне пришла, и мы подружились. Ходили вместе на охоту. Так вот, приходилось мне заходить с одной стороны стаи диких коз и рычать по-кошачьи, напуганная стая бросалась в сторону, прямо в лапы лежавшей там в засаде Кисы. Вот так мы и охотились иногда, отсюда и умение это, – закончил рассказ Кольша.
– Ох и складно ты врешь, Кольша, надо бы тебе книжки писать, – улыбнулся Михеич. – Ну да ладно, чего делать-то будем, они нас в покое не оставят.
– Афанасий Михеич, меня вообще в армию забирают, вот бумага. Не явлюсь, сказали, прямиком в тюрьму, – сообщил Петька, протянув старосте повестку.
– Это я его паспорт получать отправил, а его в армию… – повинился Кольша.
– Да, тут плохо дело, захомутали тебя, парень. Придется идти на службу, – покачал головой старик.
– Ничего, я же служил и вернулся. – Кольша приобнял погрустневшего Петьку.
– Коль бумагу подписал, придется сполнять. Ничего, Петр, отслужишь и вернешься. Тогда и тебе, Кольша, надо пачпорт выправлять. Не отстанут они от нас, а так, глядишь, и успокоятся. Главное, чтобы жить не мешали, детей растить, да веру не трогали. А с этим, видно, смириться придется или уходить за Турухань, там не достанут.
– Куда уходить-то, здесь наша родина, – помолчав, сказал Фрол.
– Да, здесь жить будем, – поддержал его Кольша.
– Дак чего, нашли где валить? – спросил староста, тем самым закончив все разговоры.
– Нашли, Афанасий Михеич, недалече, – ответил Фрол.
– Вот и хорошо, давайте, сынки, пока погода и Господь дает, надо работать.
Парни, быстро собрав нужный инструмент, отправились в тайгу. Пройти было можно двумя путями. По тропе и склону сопки или по ручью. Кольша с Арчи решил пройти по ручью, отправив Фрола с Петькой тропой. Он медленно пробирался по отмелям, Арчи носился где-то впереди. Кольша присел на камень, чтобы поправить сбившуюся портянку, снял сапог и вдруг замер. Неведомое ему доселе чувство овладело им. Он услышал очень тонкий звон, и русло ручья вдруг как-то изменилось. Вернее, само русло осталось таким, каким оно и было, только стало каким-то цветным. Оно засверкало всеми цветами радуги. Кольша увидел какие-то всполохи, как будто пламени, проскакивающие в определенных местах. Кольша смотрел и не мог понять, что бы это значило. Он посмотрел на небо, плотно закрытое облаками, и на сверкающий огненными всполохами ручей. Кольша быстро перемотал портянку и надел сапог. Он шагнул к камню, с одной стороны которого как будто пульсировал фонтан огня. Небольшая струя воды, огибая крупный, покрытый сверху мхом валун, создавала маленький водопад, под ним и светилоь что-то живым пламенем. Кольша зачерпнул ладошкой и, подставив под струю воды, тут же промыл то, что оказалось в его руке. Три темно-желтого цвета окатыша, величиной чуть меньше горошины, остались в его ладони. Кольша сразу понял, что это золото, золотые самородки. Примерно такие он видел в кисете Семена, когда они в корнях лиственницы нашли его тайник. Кольша долго стоял, разглядывая эти самородки, постепенно осознавая то, что сейчас с ним произошло. Ему вспомнились глаза умиравшего Семена. Тонкий звон в голове Кольши исчез. Ручей, что сверкал только что всеми цветами радуги, все так же тихо журчал своими прозрачными струями, омывая каменные перекаты, незаметно утратил радужное сияние.
– Кольша, ты где? – услышал он недалеко голос Петьки.
– Иду! – прокричал Кольша и, завернув в платок самородки, пошел по косогору на сопку к ожидавшим его друзьям.
Интересно, думал Кольша, а как из этих самородков колечко сделать для Варвары. Очень ему хотелось подарить ей обручальное кольцо. Кольша каждый день вспоминал их свадьбу. Если честно, то не совсем свадьбу, а то, что было после молитвы перед иконами, благословения старосты, небольшого застолья, когда они с Варварой ушли в сарай, где им была приготовлена постель. Кольша до этого никогда не был с женщиной. Он, конечно, слышал о том, как зачинаются дети. Понимал, что и как, не раз видел, как это происходит у домашней живности, но за все время его скитаний судьба не предоставила ему еще случая стать мужчиной, в этом смысле слова. Кольша страшно волновался, когда наступил этот момент, когда их подняли из-за стола и, с песнями и плясками, проводили к брачному ложу. Примерно так же чувствовала себя и Варвара, она была девственна и даже не целована никем, кроме Кольши, несмотря на то, что почти пять лет прожила в мирской деревне и даже училась в школе. Она умела за себя постоять, с малых лет уяснив понятия девичьей чести. Не раз попытки ее «зажать» кончались разбитыми носами горе-ухажеров. Она расцвела именно теперь, получается именно для него, Кольши, красивого стройного парня с пронзительно-голубыми глазами и седой головой. Она влюбилась в него с первого взгляда и сразу поняла, что именно он будет ее мужем и именно ему она готова родить детей столько, сколько Бог даст. А вот теперь, когда он стал ее мужем перед Богом и людьми и вел ее к постели, она взволновалась так, что слезы выступили из ее глаз. Хорошо, что рядом была Евдокия, она целый вечер накануне нашептывала ей, как и что она должна будет делать, чтобы стать любавой для своего мужа. Чтобы полонить его раз и навсегда своей красой и нежностью. Надев платок замужней женщины, она уже никогда не выйдет без него на люди. Она расплела длинную косу, и сегодня, уже сейчас, эти тяжелые густые волосы упадут на грудь ее любимого мужа и навсегда закроют его от бед и печалей, от мирских грехов и соблазнов, сохраняя его чистоту и здоровье. Она была готова, но все равно чего-то боялась, и, наверное, от этого у нее чуть не подкосило ноги, когда за их спиной закрылись ворота и стихли песни. Она крепко держалась за руку Кольши, чтобы не упасть. Кольша повернулся к ней, взял за руки и посмотрел в глаза.
– Я очень люблю тебя, моя жена. Ничего со мной не бойся, ничего, – прошептал он.
Только одна лампадка с кедровым маслом освещала прибранный ради этого торжества сеновал. Постель была устлана белой простыней, свежее сено дурманило и кружило и без того взволнованные головы счастливых молодых. Они некоторое время стояли, держа друг друга за руки. Потом Кольша опустился на одно колено и легко поднял ее на руки. Сделав несколько шагов, опустил на мягкую постель и не смог уже подняться с нее, увлеченный объятиями Варвары. Эта ночь была каким-то необыкновенным чудом. Они, осторожно познавая друг друга, сделали то, что соединило их тела и души. Они стали единым целым, дорогим и близким для них и не разделимым уже ничем. Раз и навсегда, раз и навсегда – шептали их губы в такт движениям разгоряченных тел. Они вкусили счастье и теперь понимали, что это такое. Кольша даже не подозревал, что знает столько ласковых слов, сколько он шептал Варваре в эту жаркую и очень почему-то короткую ночь. А утром, которое никто для молодых не отменил, они, веселые и счастливые, купались в ручье, смывая с себя прошлую жизнь, вбирая чистоту и свежесть новых ощущений. Варвара, уединившись с подругой, краснея и вспыхивая смехом, шепотом делилась с ней своими впечатлениями. Евдокия, как более опытная женщина, внимательно слушала и, улыбаясь, одобрительно кивала.
– Неужели такое счастье теперь будет всегда с нами? – затаив дыхание, спрашивала Варвара у Евдокии.
– От вас обоих зависит, но от тебя боле. Бабья забота – любовь в доме хранить. Мужики-то в работе да в заботах каждодневных намаются, вечером падают в постель, а тут мы, нам ласки мужской хочется. Надо уметь так к мужу своему подойти, чтоб он все одно тебя возжелал. Тонкое это дело – любовь. А уж ежели мужик сам захотел, нельзя ему отказывать николи. Отказ ему в этом, только если больна, простителен. Он поймет, если это правда, а не притворство.
– Да разве можно от такого чуда отказаться, – шептала Варвара, вспоминая свои ошущения этой ночью. Она просто летала где-то в облаках, купалась в солнечных водопадах и утопала в цветах, вдыхая все ароматы этого мира. Она была счастлива быть с ним, ощущать себя с ним единым целым. Когда он ласкал ее до потери ощущений реальности этого мира, ей казалось, что она переставала вообще существовать. Она превращалась в легкую как ветер песню, которая просто звучала, и ей от этого было тепло и весело. Она вспоминала его лицо, когда он вдруг замирал от прилива счастья. Она просто утопала в его энергии. Ради этих мгновений она теперь готова была на все.
Кольша же, не отвечая на колкие вопросы друзей, сразу занялся делом. Он спокойно работал и точно знал – и сегодня, после бела дня, наступит ночь, и она будет принадлежать ему. Это, как ничто другое, поднимало ему настроение, и он, работая, улыбался и никак не реагировал на добрые шутки своих друзей.

Райцентр. Участковый Петров

Лейтенант Петров потел над своим рапортом часа четыре. Легче в засаде воров ловить, что с колхозных полей картошку по ночам тырят, чем написать складно на бумаге то, что он хотел. Словами все вроде правильно получается, а начнет писать – все как-то не так. Его райкомовские попутчики свои докладные, поди, уже настрочили, а он все никак не мог завершить документ веско и грамотно. Наконец, он поставил точку и подписал рапорт. Начальник райотдела, прочитав его, вызвал участкового.
– Ты, Петров, действительно думаешь, что они могут пособничать беглым? Они же сами информацию дали по зэкам, которых на Подкаменной взяли?
– Эти зэки беспредел в тайге устроили. Убили их знакомых тунгусов и старателей. Вот они в отместку и заложили их. А если в побег пойдут их братья по вере? Думаете, они их не укроют? Думаете, они их нам сдадут?
– Ты мне вопросы не задавай, лейтенант. Ясное дело, своих они укроют.
– Вот и я про то, на хрена нам на территории района это гнездо антисоветское. Они же паспорта отказываются получать. Прямо мне в лицо об этом сказали. Нагло заявив, что советский паспорт – это сатанинское порождение. Что число дьявола на человека заводится через документ этот.
– Прямо вот так и говорили?
– Я в рапорте это точно отразил.
– Да, Петров, читал я твой рапорт, ты иди пока.
Когда за участковым закрылась дверь, начальник милиции еще раз перечитал рапорт.
Да, надо этой бумаге теперь ход давать. Случись чего, этот Петров доложит, что он проявил бдительность и свое мнение высказал… Ушлый, собака, потихоньку, тихим сапом стелит везде для себя соломку… Что ж, придется на краевое руководство выходить, иначе никак, рассуждал майор. В это время раздался звонок от дежурного по отделу.
– Товарищ майор, тут следственная бригада прибыла по беглым.
– Давно жду. Проводи ко мне.
– Есть.
Через минуту к начальнику зашли следователь прокуратуры края Силаев и новый судмедэксперт. Начальник отдела с Силаевым были давно знакомы, много раз проводили совместно следственные действия в районе.
– Как добрались, Константин Васильевич? – пожав руку следователю, спросил майор.
– Да, дорога, конечно, потрясающая, как всегда, всю душу вытрясла, Виктор Викторович. Вот разрешите представить, наш новый судмедэксперт, Владимир Михайлович Виличко.
– Очень приятно, начальник райотдела милиции Фрязин Виктор Викторович, – пожав руку эксперту, представился майор.
– Вы, конечно, в курсе, по какому делу мы прибыли.
– Да, по беглым.
– Совершенно верно. По беглым, но речь идет не о побеге, а о совершении ряда умышленных убийств. Мне нужно допросить свидетеля, осмотреть места совершения преступлений, провести очную ставку с подозреваемым и обеспечить эксгумацию и исследование трупов потерпевших. Виктор Викторович, и, как вы прекрасно понимаете, без вашей помощи мы никак не обойдемся.
– Да, это я понимаю, но как вам помочь, надо сначала свидетеля каким-то образом найти. Он в бывшей староверской деревне живет, до нее минимум пять дней ходу, и не факт, что мы его там найдем.
– Что значит «в бывшей»?
– А то и значит, в сорок втором разогнали там староверов, они деревню сожгли и кто куда. Кого словили за антисоветскую деятельность – по лагерям, а кто убег, тот убег. Так вот, дети их там деревню восстанавливают, под руководством объявившегося нового старосты. Уже одна семья построилась, и другие подтягиваются.
– Так незаконно же это? Как это они там самовольно дома строят? Где власть-то советская?
– А не признают они власть, сами по себе жить хотят и от паспортов отказываются.
– Товарищ майор? Вы это знаете и так спокойно об этом мне говорите?! Так их надо брать под арест!
– За что? – вдруг, вмешавшись в разговор, спросил судмедэксперт.
– Как за что? Они власть советскую не признают! – ответил следователь, сделав удивленное лицо.
– В чем это выражается, в каких действиях? – снова спросил Виличко.
– Не хотят паспорта получать. Говорят, с них, с паспортов этих, сатанинские номера на человека сходят. А они Христу, а не сатане служат.
– Выходит, их вера им не позволяет это?
– Выходит, так, – согласился начальник отдела.
– Так не за что их под арест, друзья, – улыбнулся Виличко. – У нас в СССР свобода вероисповедания, за веру людей нельзя сажать.
– Это откуда такие познания? – спросил следователь.
– Так я же на последнем курсе юрфака, недавно как раз эту тему проходили.
– Да. Свобода вероисповедания, есть такое, да, выходит, записался в староверы и если вера не позволяет, например, в армии служить, то уже и не дезертир ты?
– Не совсем так, Константин Васильевич. Ему верой запрещено оружие в руки брать, убивать людей, а лопату не запрещено. И служить родине он обязан, но не с оружием в руках, а другим способом. Медбратом, например, или поваром. Так что за дезертирство их привлекать можно, но не за веру.
– И что мне прикажете с ними делать? Там один с войны вернулся с медалью за отвагу, другой вот-вот в армию пойдет, повестку уже получил, – спросил майор.
– Это который наш свидетель?
– Да, фронтовик, честно говоря, парень и впрямь геройский, беглых выследил, не испугался, в одиночку, но старовер…
– Ладно, отвлекли вы нас, скажите, кто нас туда и когда отведет?
– Участковый, лейтенант Петров, он недавно там был, дорогу хорошо знает. На самоходке с конями до берега, а там сутки верхом, и вы на месте.
– На каком месте?
– В деревне староверской. Только никаких гарантий, что он там. – Майор развел руками.
– Виктор Викторович, так не пойдет. Мы не можем терять столько времени. Необходимо свидетеля доставить сюда, а потом уже с ним нам необходимо попасть на захоронения погибших от рук бандитов, понимаете? Нам доказательства нужны умышленного убийства, а это только через экспертизу. Вот, товарищ Владимир Виличко, ученый эксперт, потому со мной, – улыбнувшись, сказал следователь.
– Понимаю, только, как вы это успеете, не знаю. Тунгусов-то, это по пути в деревню, а вот старателей, это даже я не знаю где, но точно далеко в тайге. А погода-то портится. Пойдут дожди, как вы туда пройдете, а обратно? – Лицо начальника отдела было искренне озабоченным.
– Виктор Викторович, что-то надо делать, у нас сроки расследования, дело-то особой важности.
– А что, только то, что я и сказал, выезжайте туда. До ручья, где захоронены тунгусы, вас Петров доведет, он их могилу видел, вы останетесь, а Петров в деревню за свидетелем съездит. Глядишь, застигнет на месте, а нет, передаст, чтоб тот немедля явился, куда надо. Насколько я помню, он обещал явиться на допрос по первому требованию. А уж потом решать будем, что делать по трупам старателей. Двоих еще парней местных вам дам для сопровождения. Они охотники и тайгу знают, а то, как вы там одни.
– Что ж, раз так, согласен, когда выезжаем?
– Сегодня уже поздно, завтра, думаю, с полудня и отправитесь, а сейчас прошу ко мне, жена там стол накрыла, да и банька натоплена, а?
– Как отказаться от баньки после такой дороги, пыль аж на зубах скрипит. Идемте, Виктор Викторович.
– Вы выходите, вас водитель на машине подвезет, а я сейчас, насчет завтра распоряжусь и приеду.
Майор вызвал дежурного и приказал позвать участкового Петрова.
– Он только уехал домой, товарищ майор.
– Машина сейчас вернется, пошли за ним, я жду.
Через полчаса Петрова привезли.
– Я тебя разве отпускал, лейтенант?
– Никак нет, но я подождал, время-то уже, мне на участке надо… – начал было оправдываться Петров.
– Молчать! – твердо сказал майор. – Слушай приказ. Завтра… – И майор подробно объяснил Петрову, где и чем участковый инспектор, лейтенант Петров, будет заниматься ближайшую неделю, а может и две, под непосредственным руководством следователя прокуратуры Силаева. Причем приступить к подготовке необходимо немедленно. Готовность группы к выезду – завтра после обеда. – Вопросы есть?
– Есть.
– Задавай.
– Опять через колхоз насчет лошадей и продуктов?
– А ты думал, как?
– Теперь только один вопрос: этих там, заодно, всех арестовывать как врагов народа будем?
– С чего это ты их во враги записал?
– Ну как, я же докладывал в рапорте…
– Слушай, Петров, а ты знаешь, что у нас в стране свобода вероисповедания? Ежели им их вера что-то запрещает, это еще не преступление! Вот, не курят они и водку не пьют, вера запрещает, а нам не запрещает. С бабами у них, опять же, один раз на всю жизнь и никаких разводов. Вот так вот! Понял?
– Понял. – Ошарашенный ответом начальника, Петров вышел из кабинета.
«Ничего я не понял, чего-то мудрит майор, умный очень стал», – пока шел, думал участковый.
«Нет, это ерунда какая-то, для них, что ли, и власти никакой нет, не может того быть, надо выше рапорт подавать», – сев на коня, решил Петров.
Через три дня к деревне староверов, рано утром, прямо на восходе солнца, подъехал верхом на лошади участковый милиции лейтенант Петров. Деревенские собаки подняли шум, Петров спешился и уже подумал было, что опоздал, ушли в тайгу, опять скрылись, но все жители были на месте. Они и не собирались прятаться. Староста вышел вместе со всеми и поздоровался с участковым.
– Со вчера ждем вас, мы тут подумали и решили, что с властью надо в дружбе и согласии жить. Зачем нам неприятности, правильно, товарищ лейтенант?
– Ага, значит, вы, как бы, и власть – это, как бы, две стороны, и вы готовы, на каких-то условиях, с властью договориться?
Петров сделал удивленное лицо и подошел вплотную к старосте.
– А вот это ты видел? – Он, сложив фигу, чуть не ткнул ею в лицо старику. Посмотрев на замерших от неожиданно разворачивающихся событий мужиков и женщин, Петров, шагнув к ним, вынул из портупеи револьвер и, держа его в руке, продолжил: – Вы все должны беспрекословно подчиняться советской власти, а иначе все пойдете в лагеря без всяких там условий, ясно? А кто этого не понял и окажет сопротивление представителю власти, получит пулю прямо меж наглых глаз.
Шагнув к Кольше, за спиной которого стояла Варвара, он, направив на него пистолет, улыбаясь ржавыми от табака зубами, медленно спросил:
– Ну что, есть такие? Может, ты? Ну-ко, встал на колени…
Он не успел закончить фразу. Коротким и точным ударом в шею Кольша уронил участкового на землю. Выпавший из руки милиционера пистолет Кольша подобрал. Петров не успел понять, как очутился на земле у ног этого седого парня. Он судорожно глотал воздух, пытаясь подняться, но у него это не получалось, руки почему-то не слушались. Кольша направил пистолет точно ему между глаз и все семь пуль выпустил вокруг головы милиционера. Тот при каждом выстреле зажмуривал глаза и вновь открывал с ужасом и нескрываемым страхом.
– Патроны еще есть? – спросил Кольша.
Тот молча отрицательно потряс головой.
– Тогда держи, еще раз так сделаешь, убью. – Сказав это, Кольша бросил пистолет на землю и пошел к дому.
Следом двинулись все, оставив на земле скорчившегося участкового. Они не успели пройти и двадцати метров, как прозвучал выстрел. Кольша оглянулся и увидел, что Петров уже на ногах, в руке у него пистолет и он прицелился в него.
«Обманул, гад», – подумал Кольша. Все остановились и смотрели, как милиционер, слегка покачиваясь, водит стволом пистолета в их направлении.
– Стоять! – прохрипел Петров. – Стоять или всех положу, падлы!
Все и так остановились, и не знали, что дальше делать. Женщины шептали молитвы.
– Что тебе от нас надо? – спросил староста.
Петров опустил пистолет, откашлялся, поднял и надел на голову фуражку. Подошел ближе и, посмотрев налившимися кровью глазами на стоявших людей, сказал:
– Мне нужен этот седой, Николай, как его фамилия не помню, он свидетель по беглым, на допрос его должен доставить. Там, у ручья, где тунгусы были побиты, следователь его ждет. На этом все, ты идешь со мной. – Он показал пистолетом на Кольшу.
Варвара было кинулась к мужу, но Кольша взглядом остановил ее.
– Хорошо, я иду с тобой, – ответил Кольша. – Варвара, собери мне быстро в дорогу, – попросил он жену.
Та метнулась в дом и через несколько минут принесла заплечный мешок. Кольша взял его, приобнял Варвару и пошел к милиционеру.
Тот сел на коня и, пропустив по тропе Кольшу, поехал следом.
Когда они скрылись из вида, Афанасий Михеич проговорил:
– Совсем плохо дело. Не простит этот гад Кольше, не убьет, так напакостит.
Варвара заплакала, уткнувшись в плечо Евдокии. Степка подошел к старосте:
– Афанасий Михеич, а можно мы с Арчи проследим, как они до ручья добираться будут? Вдруг Кольше помощь потребуется какая?
– Иди, сынок, по крайней мере, чем там все закончится, знать будем. Да смотри осторожно, не высовывайся.
– Хорошо, – обрадовался Степка.
Петров ехал на коне, не спуская глаз с шагавшего впереди седоголового парня. Он и сам не мог понять, чего это его понесло там на староверов. Как-то спонтанно получилось, а вот то, что этот сопляк его прилюдно уложил на землю, да еще при этой его бабе, при Варьке, это он зря сделал. Петров не дурак, он понимает, что свидетелей по факту нападения на него нет. Но теперь этому парню конец, он найдет способ угробить ему жизнь. Теперь, сначала, надо просто своего добиться. Золотишко у зэка отработать.
– Так, стоять, разговор есть, – приказал участковый.
Кольша остановился и повернулся к милиционеру.
– Ты, паря, на меня не зыркай, приложил ты мне, но я зла на тебя не держу. Погорячился я чуток, случается. Ты меня охладил, тоже иногда в пользу бывает, забудем про то. Надо о более важном думать. Вот ты скажи, те сволочи, что тунгусов убивали, прямо при тебе это делали? Ты это видел?
Кольша не поверил ни одному слову о том, что этот долговязый лейтенант забыл о том, как он его «охладил», и понимал, что надо быть готовым к ответному удару. Кольша не сомневался, что этот удар последует. А по делу о беглых убийцах он, конечно, ответил:
– Не видел я, как они убивали, когда туда пришел, они уже уходили со стоянки.
– Значит, ты конкретно не видел, кто из них убивал тунгуса, его жену и детей?
– Я же сказал, не видел.
– Жаль, ну что ж, так и отвечай следователю, не вздумай врать, за это срок схлопотать можно, – сказал Петров, радуясь в душе, что тут ему и напрягаться не надо. – А как старателей они убивали, ты тоже не видел?
– Тоже не видел, не успели мы, да и не знали про этих старателей, что на их пути оказались, – ответил Кольша.
– Вот и ладно, так и говори честно и правдиво. Отдохнул? Ну, топай дальше.
Петров был доволен, считай, на Шрама по убийствам ничего нет, единственный свидетель не видел, как и кто из беглых убивал тунгусов и старателей. Петров уже предвкушал, как он получит от Шрама золото, а главное, ему и трудиться-то для этого не пришлось. Вот даст этот дурень показания, а потом он с него три шкуры, как с врага народа, спустит. И бабенку его себе потешиться заберет, куда она денется, если жить захочет. Закон – тайга, прокурор – медведь. Надо только суда дождаться. Ничё, он терпеливый, подождет.
Вечером они пришли к ручью, где уже над телами выкопанных покойников колдовал судмедэксперт.
Кольшу подозвал к себе следователь.
– Так это ты, герой, этих гадов выследил? – При этом он разложил перед Кольшей фотографии беглых зэков.
Дав Кольше возможность хорошо их рассмотреть, Силаев спросил:
– Они это?
– Да, это они, на этих фотографиях именно те люди, которых я здесь видел.
– Хорошо, пойдем в палатку, ты мне все подробно расскажешь, а я все запишу. – И Силаев повел Кольшу в большую палатку.
Два часа Кольша подробно рассказывал, а Силаев протоколировал его показания. Когда Кольша подписал листы допроса, в палатку зашел судмедэксперт.
– Позвольте мне задать вопрос свидетелю? Это очень важно, – спросил он следователя.
– Конечно, хотя мы уже закончили допрос, – ответил Силаев.
– Скажите, вы не помните, кто конкретно из преступников приказал или совершил поджог тунгусского чума?
– Хорошо помню, ими, как мне показалось, командовал вот этот высокий, с большим шрамом на лице. – Кольша показал на фото Шрама.
– Как понять «показалось»? – попросил уточнить Силаев.
– Ну, не знаю, но он у них главный был – это точно, я потом, когда за ними в тайге наблюдал, это понял. Я видел, как они вышли из чума. Именно он сказал одному из этих, чтобы поджег чум. Что и было сделано. Кто конкретно зажег, я не запомнил, – ответил Кольша.
– Отлично, – обрадованно сказал эксперт. – Константин Васильевич, это очень важные показания, дело в том, что при исследовании трупа женщины и одного из детей в легких я обнаружил следы дыма. То есть экспертиза на сто процентов установит, что они были сожжены заживо. Образцы тканей трахеи и легкого у трупов я изъял. Остальное будет после, в заключении. Эти показания изобличают нашего подозреваемого в совершении умышленного убийства с особой жестокостью! – закончил судмедэксперт.
– Прекрасно, Владимир Михайлович! – улыбнулся Силаев.
– Эти показания мы зафиксируем, как уточняющие вопросы, отдельным протоколом.
Еще через час Кольша вышел из палатки. Он подошел к костру, у которого пили чай парни из поселка. Они только что перезахоронили тела покойников и выглядели невесело. Впервые в жизни они вынуждены были сначала откопать покойников, затем еще и вытаскивать их, да еще видеть, как их режут…
– В жизни бы, ни за какие деньги не пошел на такую работу, – сказал один из них, рыжий, как подсолнух в цвету.
– Да, мне теперь они сниться будут, вот Петров, сука, обманул, говорил, проводить экспедицию да кое-какие работы в тайге сделать, знал бы, отказался, – проворчал второй, курносый шатен.
– Ага, отказался бы! А про бычка колхозного забыл? Он, гнида, тебя в три счета в тюрьму упечет за вредительство…
– Так медведь же задрал…
– А ты где был? Пастух тоже мне, он знает, какой буренке ты титьки мял, когда медведь теленка драл, – с хохотом продолжил рыжий.
– Тихо ты, вон, легок на помине, участковый нарисовался.
Пока Кольшу допрашивали, участковый Петров решил отдохнуть. Присутствовать во время допроса ему было и лень, и смысла он в этом не видел. Да и не приглашал его следователь, вот он и вздремнул пару-тройку часиков. А встал вовремя, только Кольша вышел из палатки и присел к костру, он тоже подошел.
– Ну что, допросили тебя? Ничё не наврал? – улыбаясь, спросил Петров.
– Я никогда не вру, – ответил Кольша и встал. Хотел он согреть себе тоже чая, да расхотел, когда увидел Петрова. Сказав до свидания поселковым парням, он, накинув мешок на плечо, пошел к тропе.
– А ты это куда? Я тебя еще не отпускал, – строго сказал участковый.
– Меня следователь отпустил, – ответил Кольша.
– У следователя к тебе одно дело, а у меня к тебе другое, паря, – ответил Петров. – Я за вами больше бегать не буду. Ты же грамотный, писать умеешь. Вот и сделаешь перепись населения в своей так называемой деревне. И привезешь в райцентр, когда на суд поедешь. Понял меня?
– Понял, про себя я документы имею, паспорт оформлю, за других ничего делать не буду, и ты меня, лейтенант, не заставишь. До свидания. – Не дожидаясь реакции участкового, несколько замявшегося от такого дерзкого ответа, Кольша повернулся и быстро пошел.
«Ладно, иди пока, куда ты от меня денешься», – подумал Петров и молча проводил ненавидящим взглядом уходившего по тропе парня.
Степка тем временем все бока отлежал, наблюдая за событиями, происходившими у ручья. Он оставил Арчи значительно раньше у тропы, чтобы не мешал, а сам подполз так, что хорошо слышал все разговоры. Он решил за всем проследить и вслушивался в разговор Петрова с Кольшей у костра. Когда Кольша ушел по тропе, Степка остался: вдруг милиционер поедет следом? И не напрасно. Степка видел, как из палатки вышли двое мужчин, тот, что в форме, крикнул участкового. Тот быстро подошел и отдал честь.
– Очень хорошо, что вы доставили свидетеля, благодарю. Он дал ценнейшие показания, изобличающие Шрама в совершении умышленного убийства с особой жестокостью. Где он?
– Он сказал, что вы отпустили его, и только что ушел.
– Один?
– Дак он же местный, хотя конечно, разрешите я его сопровожу, мало ли чего, тайга, – нашелся Петров, лихорадочно соображая, что же такого рассказал Кольша, если он не видел, кто и как убивал. Участковый был обескуражен и зол, потому что весь его план практически рухнул. Чего-то он не понимал в этой ситуации и от этого злился еще больше.
– Отставить, разумеется, он здесь как дома, в отличие от нас.
– Интересно, товарищ следователь, я с ним немного разговаривал по этим беглым, и он сказал, что не видел, кто и как убивал тунгусов.
– Совершенно верно, ему так показалось, потому что он действительно не видел и не мог этого видеть, – ответил эксперт, загадочно улыбаясь, предвкушая, как он сейчас разъяснит все этому недалекому в тонкостях юриспруденции участковому.
– Владимир Михайлович, что будем делать с эпизодом по убийству старателей? – довольно резко прервал его следователь.
– Извините, я сам хотел вас об этом спросить, когда вы отпустили свидетеля. Только он знает место захоронения.
– Парень сказал, что мы не успеем туда добраться, погода портится. Дожди и холода в этих краях вот-вот начнутся. Надо ждать, когда ударят первые морозы. Я ему поверил, да и начальник отдела про то же самое говорил. Придется отложить экспедицию. Хотя по тому эпизоду мы ничего в отношении Шрама нового не нароем. Свидетелей убийства нет, только его показания. Я поговорю с прокурором, возможно, и обойдемся без эксгумации. Того, что уже есть, этому гаду по уши хватит.
– И все же, товарищ следователь, я догоню и провожу свидетеля, мне в их деревне надо по своей части работу провести, разрешите?
– Когда вернетесь?
– Завтра, вечером, – не очень уверенно ответил Петров.
– Отставить лейтенант, у нас нет времени здесь прохлаждаться. Сегодня вечером мы должны отправиться обратно к реке. Радуйтесь, что так быстро закончили эту операцию.
Степка и этот разговор подслушал и заметил очень злое лицо участкового, когда тот, получив отказ, отошел от следователя. Решив, что можно возвращаться, Степка осторожно покинул свой наблюдательный пункт и побежал по тропе, чтобы скорее догнать Кольшу. Вдвоем-то веселее идти. Парнишка был рад, что с Кольшей не случилось ничего плохого, но по поведению участкового он понял, что все плохое еще впереди. Просто у них появилось некоторое время, чтобы к этому подготовиться.
Первой произошла встреча Кольши с Арчи, который, почуяв хозяина, так рванул поводок, что тот оторвался, и, обрадованный свободой и долгожданной встречей, пес чуть не сбил Кольшу с ног.
– Ты откуда здесь, дружище? – обнимая Арчи, спросил Кольша.
Через десять минут он, увидев Степку, получил на это ответ.
– Я так и думал, что ты где-то рядом, – сказал Кольша, похвалив тем самым парня.
Степка, улыбнувшись, ответил:
– Меня староста отпустил проследить, если что…
– Я так и знал, правильно, ну и что ты обо всем этом думаешь?
– Этот участковый милиционер что-то плохое задумал. Он очень разозлился, когда узнал, что ты важный очень свидетель. Ему про это следователь сказал. Он сразу захотел тебя в деревню сопровождать, но его не отпустил начальник, он очень от этого разозлился. Когда отошел в сторону, такими плохими словами о тебе говорил, что мне и слушать срамно было. Кольша, они, эти милиционеры, что, все такие?
– Какие?
– Ну это… нечестивые, грязные в душе?
– А почему ты думаешь, что он грязный в душе?
– Так эта грязь из него через речи его и выходит наружу. Чистый человек такие слова николи не произнесет, так ведь?
– Нет, конечно, зачем себя пачкать. Но есть среди них, наверное, и хорошие люди. Правда, мне их встречать не доводилось пока. Понимаешь, Степка, в мире есть добро и зло. И меж ними всегда борьба за души человеческие. Стоит человеку один раз забыть про совесть, считай, душа его в плену у сатаны. Как будто слепнет человек. Сам уже не может понять тогда, где добро, а где зло. Не различает этого. Думает, что творит добро, а сам при этом горе людское сеет. Этот Петров, видно, совесть свою давно потерял, потому опасен он для людей, как зверь лютый.
– Да, точно, зверь, даже когда он улыбается, на него смотреть страшно, – сказал Степка.
– Не бойся, мы сильнее, добро, оно всегда сильнее зла. Его может быть и меньше, но оно дороже. Ладно, идем домой, там, наверное, заждались, волнуются.
– Кольша, а почему же таким людям власть дают? – не унимался парнишка.
– Люди, Степка, в большей своей части, добрые и доверчивые. Вот этой доверчивостью и пользуются дети сатаны. Правдами и неправдами лезут к власти, а завладев ею, рвут зубами каждого, кто им воспротивиться вздумает.
– Вот и тебе теперь остерегаться нужно, Кольша, он тебе не простит.
– Я знаю, не простит, только пока у него руки коротки. На расправу не полезет, мне еще в суде надо будет показания давать. А вот потом… не знаю, готовым надо быть ко всему.
– Думаю, Кольша, через тебя он и всем нам жизню портить будет. Слыхал я, как он заставлял тебя нас записывать. Не отступится он, пока нас в антихристы не впишет, что тогда? Гореть нашим душам в огне!
– Ох ты какой! – удивился Кольша.
– Какой?
– Стойкий за веру.
– Это хорошо или плохо?
– Это хорошо, но слушать надо старших. Староста что сказал? Уступим в малости, а веру и традиции сохраним, коль другого выхода нет.
– Есть другой выход – уйти на севера, к своим, там нас никто не достанет.
Кольша понимал, что это действительно так, там, на Дубчес-реке, и монастыри стоят, и селений много, но он понимал также, что время изменилось и недоступных для власти мест, даже здесь, в бескрайней Сибири, уже нет. Поищут, но все одно достанут и там, а жизни нормальной уже не будет. А он хотел, наконец, зажить спокойно, обстроиться, хозяйство завести, чтоб Варвара детей ему нарожала и была счастлива и довольна своей судьбой. А в бегах постоянных этого всего точно не будет.
– Понимаешь, Степка, вот именно эта земля есть наша родина. Здесь предки наши в земле лежат, и я думаю, ради этого можно поступиться малым, тем более я, к примеру, и Варвара моя, хоть и долго уже в миру жили, веры не утратили. Так что ничего страшного не будет от этих паспортов, душу они нашу не покалечат, отмолим этот грех, и все, – сказав это, Кольша посмотрел на насупившегося Степку.
«Да, с характером парень растет», – подумал он, выходя на тропу к родной деревне.

Участковый Петров

Через неделю в Красноярской тюрьме Шраму предъявили обвинительное заключение, из которого следовало, что он совершил ряд преступлений, в том числе и умышленное убийство двух человек, совершенное с особой жестокостью. При этом следствие ссылалось на показания свидетеля, видевшего, как именно он отдал приказ поджечь чум, в котором, оказывается, были еще живы потерпевшие. Шрам отрицал все, связанное с убийствами, и, естественно, в этом тоже своей вины не признал. Дело было направлено для рассмотрения в суд. Шрам скрежетал зубами, проклиная того мента, который пообещал ему решить вопрос со свидетелем. Теперь не треха за побег, а минимум десятка ему светит. Ничего мент не сделал, гнида. А за косяк ответит, он слово сказал, а за слово отвечать положено. Шрам умел мстить, об этом знали и в ОУН, и в лагере. Переговорив с ворами, Шрам написал письмо Петрову. Оно ушло по этапу, и вскоре участковый его получил. В нем не было имен, ничего конкретного для непосвященного в ситуацию. Никакого компромата, просто просьба заключенного Шрама сообщить о месте захоронения его товарищей по побегу их родственникам. Фамилии родственников и подробное, насколько можно, их местонахождение ему передадут при встрече, когда он позвонит, что приехал в город. В короткой приписке был номер городского телефона, имя Маша и сообщалось, что Бог чистым золотом осыпает души людей за доброту и сострадание, если в этой жизни они делятся со страждущими.
Петров понял сразу, от кого письмо, значить оно могло только одно. Шрам решил-таки передать ему золото старателей, прямо указывая на то, чтобы он помог родственникам погибших в побеге. Почему он так решил, Петров особенно не задумывался, в его голове засело только одно слово – золото. Он, конечно, выполнит просьбу зэка, заберет золото, чтобы оно не пропало, и, возможно, сообщит родственникам погибших о месте захоронения. А насчет поделиться, так он в Бога-то не верит. Атеист он и коммунист, с довоенным стажем, а в тридцать седьмом в партию принимали людей после особой проверки. Не словами, а реальным делом подтверждали они свою преданность идеалам революции и лично ее вождям. Так, выполняя указания партии, он собственными руками жег церкви по енисейским деревням, какой уж тут для него Бог. Нету его и никогда не было. А вот золото есть и будет. Для проверки Петров позвонил по городскому номеру, указанному в письме, ему ответил заспанный женский голос, с явно украинским акцентом. Он объяснил, по какому поводу звонит, и ему ответили, что да, письмо для него принесли и он может его забрать в любое удобное время. Он положил трубку и задумался.
Давно он в городе не был, рапорт по староверам на имя начальника милиции явно под «сукном» оказался, а это неправильно. В управлении у него были знакомые еще с тех давних времен, когда людей наркома Ежова чистили. Много тогда вакансий появилось. Он офицерское звание получил, на должность, правда, не потянул с неполным начальным образованием. Но кое-кто из его корешей сейчас уже полковники, на серьезных постах в управлении. Им движуха не помешает, вот через них и надо староверов давить, глядишь, и ему звездочку на погоны, давно заслуженную, добавят.
Петров еще раз прочел письмо. Нет ли какой здесь для него опасности? Контакт с преступным миром? Он имеет право вербовать среди уголовников осведомителей. В том, что он получит адреса родственников погибших, ничего криминального нет. Еще раз убедившись в том, что ему ничего не угрожает, Петров решил действовать. Золото до зимы надо из тайги забрать. А где оно спрятано, в этом письме, судя по содержанию, Шрам и должен подробно ему сообщить. Нужен был повод съездить в краевой центр, а начальник отдела, как специально, подгружал и подгружал его заявлениями с участка. То коза пропала, то овцу зарезали, то мужики из-за баб передрались. Наконец, повод нашелся. Нужно было сопроводить «преступника», арестованного за разбойное нападение на продавца магазина. Все произошло в небольшой деревне, где все друг друга знали с детских лет. Васька Пронин, вернувшись с войны, сильно пил, дебоширил. Пару раз за это отсиживался в кутузке. Жена от него ушла с детьми, переехав в другую деревню, чтоб глаза его не видели. Васька пил беспробудно, но скоро все, что можно было продать, кончилось. Ходил клянчил по деревне на опохмел, а в этот раз не выгорело. Пришел в сельпо, в магазине продавцом его одноклассница работала. Но и она, как делала раньше, не дала ему водки в долг. Он, дождавшись обеденного перерыва, подкараулил, когда она вышла из задней двери магазина, и, угрожая топором, отнял ключи от замка. Ворвался в магазин, открыл, выпил из горла полбутылки водки и уснул прямо за прилавком. Тут его и повязал наш участковый. Дело не шуточное, минимум грабеж социалистической собственности, а на мужике и так уже, как думал участковый, две судимости. Вот и повез его Петров в город, в тюрьму, с постановлением на арест в качестве меры пресечения. Пронин, протрезвев, и прощения просил, и клялся, что больше и капли не выпьет, поскольку перевоспитал его участковый своей решительностью и нетерпимостью к пьянству. Но Петрову нужно было в город, и потому никакого прощения Пронину не было.
В эти же дни надзирателем Красноярской тюрьмы «случайно» была перехвачена «малява» смотрящего по тюрьме браткам на волю, из которой следовало, что необходимо из общака выделить десять тысяч рублей для проплаты за оказанные услуги человеку в милиции. В ней было подробно описано, когда и куда необходимо доставить деньги. Оперативники вцепились в возможность раскрытия «крысы», и письмо ушло адресату. Операция по выявлению и захвату предателя была разработана лично начальником управления МГБ.
Шрам не зря держал разговор с ворами. Он передал в общак золото старателей, вернее – указал место, где оно было спрятано, в обмен на услугу – подставить и сдать по полной программе мента, чтобы потом, в тюрьме, его завалить. По всем понятиям и законам воровского мира дело было правильное, справедливое.
Воры ему поверили, им даже понравилось, как Шрам все просчитал и подготовил. Наступил момент, когда, с одной стороны, особисты, подготовив операцию, ждали, кто же придет за деньгами, чтобы сорвать погоны и попинать ногами своего предавшего милицейский долг коллегу. С другой стороны, воры ждали, как сработает их ловушка на мента, обязанного за «базар» ответить.
Ничего не ждал только лейтенант Петров, вынужденный трястись и глотать дорожную пыль вместе с арестантом, имея в планшете материал на Пронина по грабежу, подробный рапорт об антисоветской, кулацкой сущности староверов и письмо с номером телефона какой-то Маши. Васька Пронин, собираясь в тюрьму «срок тянуть», каким-то образом разжалобил провожавший его деревенский народ, и Петров ничего не заметил. А Пронин, теперь опять в зюзю пьяный, спал в кузове полуторки, и ему было все равно, куда его везут и зачем. За день не управились, перед самым городом пришлось заночевать. Наутро Пронин, протрезвев, опять стал канючить о прощении. И тут Петрова осенило.
– Пронин, я тебя от тюрьмы отмажу, но ты теперь мне верой и правдой служить будешь, понял?
– Как не понять, понял, чё хошь для тебя сделаю, токо налей сто грамм…
– Так, Васька, еще слово про водку, и я тебя везу в тюрьму, достал ты меня уже!
– Все, все, гражданин начальник, все, завязал, прости, говори, что надо сделать!
– Сейчас в город приедем, выполнишь одно мое поручение, и, считай, ты на свободе. Только вот эту бумагу мне подпиши.
– А что за бумага?
– А это расписка твоя в том, что ты с сего дня у меня стукачом служить будешь, понял? – нарочито грубо сказал Петров, глядя в бегающие глаза алкаша.
Никакой мысли не увидел участковый в глазах Пронина. Полное безразличие и страх, и это был не страх стать стукачом, испоганив тем самым свою судьбу, а страх, угодив в камеру, остаться без дозы спиртного.
– Пиши, Пронин, не разучился еще?
Через два часа они уже были в городе. Петров переоделся в штатское, и они шагали вдвоем с Прониным по улочкам окраины в сторону адреса, который ему назвали после звонка по телефону. Не доходя несколько домов до места, Петров объяснил Пронину то, что тот должен был сделать. Суть была проста. Зайти в адрес, сказать нужное слово и забрать то, что дадут в руки.
– Все, что дадут, принесешь мне, и вот тогда мы пойдем в магазин за водкой, – сказал Петров, отправляя своего, теперь уже, агента на задание. Петров не ожидал какой-то для себя неприятности, но почему-то решил сделать именно так. Отправить за письмом своего агента, а сам он сел на лавочку в соседнем дворе и закурил. Петров прикинул в уме, десять – пятнадцать минут, и Пронин должен вернуться. Время шло, выкурив папиросу, Петров решил посмотреть на дом, в котором был адрес. Он направился из двора в проулок и вдруг услышал звон разбитого стекла и один за другим несколько выстрелов. Выглянув из-за угла, участковый, увидев происходящее, мгновенно облился потом. Около дома стояло несколько человек, по телосложению и действиям это были оперативники. На земле, под окном, лежал без движения Пронин. Вокруг его тела еще летали, опускаясь на землю, денежные купюры, которые оперативники быстро собирали. Петров успел услышать только крик одного из оперов. Видно, старшего.
– Идиоты, ну на хрена стреляли? Куда бы он делся? Что я теперь наверх доложу, а?
Петров осторожно стал отходить от угла дома и, скрывшись за какими-то сараями, что есть мочи побежал. Он остановился только тогда, когда понял, что уже задыхается, а его никто не преследует. Он сел на скамейку во дворе какого-то большого дома и, немного отдышавшись, закурил.
Что это было? Явно засада. Как его вычислили и почему вообще такое произошло? – лихорадочно думал Петров. Он сидел, оглядываясь по сторонам. Руки его от волнения подрагивали, отчего он чуть не уронил только что закуренную папиросу. За что его убили? И что теперь делать? В деревне и райотделе знают, что он увез Пронина в город, и как теперь объяснить все это…
А на месте происшествия прибывший следователь молча выслушал доклад старшего оперативной группы, мельком осмотрел труп и сел в машину.
Прямо из машины, сказал оперативнику:
– Эксперт приедет, снимите отпечатки пальцев с трупа, может, по картотеке проходит, и внимательно осмотрите соседние дворы, там явно кто-то был второй, тот, кого вы ждали. А этот просто подставной, к бабке не ходи, от него до сих пор какой-то сивухой разит. А рожа-то, рожа, ты видел? Кто угодно, но этот не из наших. Только чего он в окно сиганул, вот вопрос. Что при нем обнаружили?
– Да ничего, ни документов, ни денег, вообще полный ноль, – ответил оперативник.
– Да, капитан, про… в общем, провалили вы операцию, но это уже другой вопрос. Найдите в этих домах, может, кто что-то видел. Это единственный шанс спасти ситуацию, а тебе погоны.
Машина, газанув, уехала, оставив около дома враз погрустневших оперативников.
– Так, все по близлежащим домам, всех опросить, осмотреть дворы, ищите все, что может показаться связанным с этим делом. На все про все три часа, рыть, мужики! – скомандовал капитан, встречая подъехавшую вместе с экспертом труповозку.
Через три часа один из оперов доложил, что есть свидетель, видевший, как во дворе дома остановились двое мужчин, один из них пошел в сторону дома, где была засада, а второй сел на лавку и курил, потом он встал, пошел в ту же сторону, а затем, когда раздались выстрелы, быстро вернулся и убежал дворами. По приметам, первым как раз и является убитый при задержании, а второй – долговязый, худощавый, в костюме темно-синего цвета и серой фуражке, в руках у него был офицерский планшет. Около лавочки найден окурок папиросы, со следами прикуса.
– Ну хоть что-то, срочно приметы в уголовный розыск! Всем работать.
Петров в это время успокоился. Он рассуждал так. Пронин был без документов, личность его установить будет очень трудно, а уж тем более связать его как-то с ним. На душе, конечно, было погано, но что поделать, с агентами всякое бывает. Петров, вернувшись к складам продторга, где стоял грузовик, на котором они приехали, переоделся и направился в управление НКВД. Водитель даже не спросил про Пронина, вероятно, подумал, что тот уже в тюрьме. В управлении была суматоха, весь угрозыск на ногах. Еще в дежурке ему тоже в руки сунули ориентировку. Он посмотрел в бумагу, и ноги стали ватными. Чуть ни сел, где стоял. Искали его. Правда, портрет был нарисован очень плохо, но это был он, и все остальное совпадало.
– Не видел такого, случайно? – спросил дежурный.
– Нет, не видел, – каким-то осипшим голосом ответил Петров и поторопился на выход. У него пропало желание ходить по кабинетам в поисках знакомого начальника и продвигать через него свой рапорт по староверам. Не до того стало Петрову, надо было уносить отсюда ноги, вдруг его случайно опознает тот, кто так точно его описал. И вовремя он ушел, потому как, действительно, после допроса отпустили того молодого человека, который, коротая время у окна с учебником по сопротивлению материалов, засек и запомнил подозрительных людей во дворе. Он вышел из управления следом за Петровым и направился в другую сторону. Может быть, и хорошо, что они не встретились нос к носу, чем бы это кончилось для студента, одному Богу известно. Петров вернулся к складам, дождался попутной машины в свой район и уехал из города. Перед этим он сжег паспорт Пронина, а к материалам, естественно, прекращенного за малозначительностью уголовного дела приложил его расписку о согласии на сотрудничество, в которую добавил то, что Пронин решил насовсем бросить пить и выучиться на шофера, на время обучения новой профессии пожить в городе. Петрову показалось это достаточным для того, чтобы навсегда забыть об этом человеке, вычеркнув его из своей памяти. Единственное, о чем сожалел Петров, – это о том, что не удалось закрутить дело по староверской деревне. О том, что Шрам его хотел подставить, Петров так и не понял. Что и почему случилось с Прониным, так и осталось для него загадкой до тех пор, пока ему в живот не вошла заточка. А случилось это через две недели, тихим сентябрьским вечером, прямо у калитки его дома. Он шел со службы домой, открыл калитку, а ему навстречу из темноты шагнул человек и со словами «Привет от Шрама» вогнал несколько раз в живот острое железо. Петров умер быстро, но успел сообразить, кто остановил его никчемную жизнь. Следствие по факту умышленного убийства участкового вел все тот же следователь прокуратуры Силаев. При всем его опыте следственной работы, при понятном рвении оперативников, поднявших на уши всех стукачей и уголовников района, найти убийцу не удалось. Ясно, что убийство было связано со служебной деятельностью Петрова, но мотив, а потому и исполнитель так и не был установлен. Все сроки следствия по делу истекали, преступление оставалось нераскрытым, а этот факт очень негативно мог сказаться на карьерном росте следователя. Единственная зацепка, за которую вынужден был ухватиться следователь, – это рапорт Петрова по поводу староверской деревни, найденный в его планшете. Он адресован был почему-то не начальнику райотдела, как должно было быть, согласно уставу и субординации, а выше, начальнику управления НКВД по Красноярскому краю. Из содержания рапорта следовало, что Петров активно требовал ликвидации староверской деревни в его районе как антисоветского очага, рассадника кулачества, пособничавшего беглым уголовникам и прочим антисоветским элементам. В рапорте не было ссылок на конкретные преступные деяния жителей деревни, но они предполагались. Силаев размышлял – действительно, если староверы знали о намерениях Петрова, то это прямой повод для его устранения. Почему нет? Надо эту версию проверить, и очень тщательно. В глубине души он понимал, что те староверы, которых он видел, никогда не пойдут на убийство. Но все в этой жизни меняется, версия есть, мотив просматривается, надо проверить. Тем более начальство хмурит брови…

Деревня. Кольша

Две недели не было в деревне Петьки. Ушел в районный центр и запропал: Кольша уже подумал, не забрали ли его в армию. Однако нет, вернулся, да не один, с девушкой, чем удивил всех и заставил старосту задуматься. Жить-то еще негде, только два сруба подняли, а народ глядь, прибывает и прибывает. Петька первым делом к старосте ее и привел.
– Вот, Елена, невеста моя, позвольте ей пока у Фрола пожить, нет у нее ни дома, ни родичей. В монастырь хотела податься, да тут мы и встретились…
Староста посмотрел на скромно опустившую глаза девушку. Подошел к ней близко. Она была чуть выше его ростом, стройная, на вид лет шестнадцать – восемнадцать.
– Елена, значит? В Бога веруешь, девонька? – спросил староста, заглядывая ей в глаза.
– Верую, дедушка, если бы не он, то я бы уже не жила.
– А что такое с тобой случилось?
– Немцы село наше бомбили, я с мамкой в погребе сидела, она с собой иконку только и взяла, и молилась. Я тогда пионеркой была, про Бога не знала. Она Бога просила о спасении, а я плакала от страха. Так сильно гремело и земля тряслась от взрывов, аж сердце замирало. Когда стихло, вылезли мы из погреба, а села нет. Избы напрочь бомбами разбиты вокруг и горят. Только наша целехонька и еще церковь. Из всей деревни пять человек в живых осталось, кто в церкви молился, да мы с мамкой. Вот тогда я в Бога и поверила. Это он нас тогда спас, молитвы услышал и спас, правда же?
– Конечно, он, милая, – ответил староста. – И к нам тебя тоже он привел, потому живите пока, дом поставите, свадьбу отпразнуем как положено. Учись пока у женок делам домашним да правилам жизни таежной.
– Благодарю вас, дедушка, – слегка поклонилась ему Елена и отошла к улыбавшемуся от уха до уха, счастливому Петьке.
– А ты не лыбся, не дай бог девку до свадьбы тронешь! – негромко сказал, проходя мимо Петьки, староста. Петька улыбку с лица-то смахнул, а про себя подумал: а чё теперь, если он уже ее тронул? Как теперь быть, когда ее каждую ночку хочется? Эх, где этого терпежу-то взять…
Этот день в деревне начался как всегда: с раннего утра все женщины, забрав собак, ушли в ягодники брать бруснику. Старшим с ними пошел вооруженный ружьем Фрола Степка. В свои двенадцать лет он хорошо знал ягодные места и как управиться с собаками, если на них выйдет косолапый. А медведя в тайге окрест было много.
Петька с Фролом занимались перегородкой и новыми полатями в доме Фрола. Места в одном доме с приходом Елены стало просто не хватать. Не спать же на полу? Поразмыслили, как быстро решить этот вопрос, и принялись за работу. Афанасий Михеич помогал то одним, то другим, то советом, а то и делом.
Кольша сидел на срубе своего будущего дома с топором, дорабатывая бревно, когда по тропе в деревню въехали на конях четверо милиционеров и двое в штатском. В одном из них Кольша узнал следователя, что допрашивал его у ручья. Староста, упрежденный Кольшей, уже спешил им навстречу. Кольша, оставив в руке топор, спустился на землю и, дождавшись старосту, сделал с ним вместе пару шагов к прибывшим. Силаев, ехавший первым, остановил коня, спешился и, отдав повод, тоже шагнул, как им показалось, навстречу.
– Далеко путь держите, люди добрые? – спросил староста.
– К вам, Афанасий Михеич, ехали, вот и приехали, – ответил сухо Силаев.
Он не здороваясь прошел мимо старосты и Кольши к свежему срубу. Похлопав ладонью по плотно лежащим, надежно подогнанным бревнам, повернувшись к старосте, спросил:
– На каком основании строительство ведете? Кто дал разрешение на валку леса? Документы имеются?
Староста, опустив глаза, молчал. Кольша тоже молчал, понимая, что не просто так приехали эти люди.
– Так что будем оформлять протокол, всех, кто в деревне, будем опрашивать на предмет выяснения личностей и участия в совершении преступлений, поэтому никому деревню не покидать, ясно?
– Каких таких преступлений, товарищ следователь? – спросил Кольша, глядя ему в глаза.
– А, это ты? – Следователь сделал вид, что не сразу его узнал. – Каких преступлений, спрашиваешь? Лес – собственность государства, а вы его незаконно срубили и похитили – вот вам одна статья. Посчитаем, сколько похищено, так, навскидку, думаю, лет на пять уже хватит. Есть информация, что незаконно зверя бьете, чуждых власти советской людей привечаете. С сотрудниками милиции во враждебных отношениях состоите! Это правда?
Силаев сверлил взглядом Кольшу. Кольша глаз не отвел, но и ничего не ответил. В мыслях мелькнул его инцидент с участковым, лейтенанта, как ни странно, с приехавшими не было.
– Все и всех проверять будем, так что мало не покажется. Так кто сейчас в вашей деревне есть? – продолжил Силаев, переведя взгляд на старосту.
Афанасий Михеич перечислил всех, а второй, в гражданском, записал это в блокнот. Силаев отвел старосту чуть в сторону и тихо спросил:
– Кто из ваших был в райцентре и когда? Отвечай, Афанасий Михеич, точно и честно, поверь, от этого много зависит. Соврешь, беды вам не миновать.
– А зачем мне врать? Петька неделю где-то пропадал, был и в райцентре, вона, невесту себе привел, Елену, а боле никто из деревни больше месяца никуда не ходил, работы много, не до гуляний.
– Точно? – спросил Силаев, вглядываясь в глаза старика.
– Я вжисть не врал, – ответил Михеич, скрестив в кармане пальцы. Хотя в данном случае он сказал чистую правду.
– Значит, Петька? И где этот ваш Петька? Да… – начал что-то говорить второй, стоявший рядом, сотрудник, помощник следователя по фамилии Гнидко.
– Он что, натворил чего? Быть не может! – сказал в сердцах староста, не отвечая на вопрос.
– Где он? – спросил уже Силаев.
Милиционеры тем временем въехали в деревню и спешились у коновязи около дома Фрола. Один из них направился к входной двери, и в тот момент, когда он хотел уже ее открыть, взявшись за ручку, она резко распахнулась. Тяжелая дверь просто смела заоравшего от неожиданной боли милиционера, а на пороге, ничего не понимая, стоял Фрол, в тело которого одна за другой, разрывая ткани и ломая кости, входили пули стрелявших в упор из наганов троих милиционеров. Выскочивший из дома Петька поймал падавшее тело Фрола и заодно пулю себе в лоб. Все произошло так быстро и неожиданно, что, когда стрельба прекратилась и наступила тишина, Силаев сорвавшимся голосом закричал:
– Что это было?!
– Товарищ майор, на нас было совершено нападение, – осипшим от волнения голосом пролепетал подошедший сержант.
– Какое нападение?! Что вы натворили?! – орал Силаев, подбежав к залитому кровью крыльцу дома. – Вы людей за что убили?!
– Дак это, он его, рядового Морозова, дверью с ног сбил, а в руке-то вона топор, – оправдывался сержант. – Вы же сами приказывали быть в готовности номер один, если что, вот мы и открыли огонь.
– Идиоты, – схватился за голову Силаев.
Только сейчас до него дошло, что у него за спиной староста и Кольша, которые все видели. Эти свидетели теперь были не просто не нужны, они были для него смертельно опасны. И он на этот счет не ошибся. Он резко повернулся и выхватил пистолет, но было поздно. Брошенный Кольшей топор острым лезвием вошел ему в шею, практически перерубив горло. Силаев, уронив пистолет, повалился на своего помощника, который от неожиданности тоже упал. Милиционеры, только что расстрелявшие свои обоймы, судорожно перезаряжали оружие. Они не сводили глаз с дергавшегося в последней агонии следователя и его помощника, залитого кровью и пытавшегося встать из-под хлеставшего кровью тела начальника.
– Беги, Кольша, уводи людей, они теперь здесь всех порешат! – крикнул Михеич, доставая засапожный нож.
Кольша мгновенно понял, что Михеич прав, это единственный шанс спасти женщин и детей. Он кинулся бежать через заросший высокой крапивой, брошенный огород в чащу. Несколько секунд по нему не стреляли, потому что Михеич отвлек огонь на себя, он успел подскочить к милиционерам и ударить в грудь одного ножом, но его изрешетили пулями трое других. Когда стали стрелять по Кольше, его уже не было видно, и пули щелкали по веткам чуть в стороне. Кольша долго бежал, обдирая лицо и руки о сухие лапы ельника. Из глаз его текли слезы. «Все повторилось! Опять все повторилось!» – кричала его душа.
За что! Кому они мешали своей жизнью? – думал он, упав в сырой мох и сжимая в бессильной ярости кулаки. Успокоившись и отдышавшись, Кольша скорым шагом направился в сторону ягодников, чтобы перехватить, возможно, услышавших стрельбу и возвращавшихся домой женщин и детей. Он успел вовремя. Варвара, собиравшая бруснику высоко на южном склоне, услышала звуки выстрелов и собрала всех. Решили подойти ближе к деревне и отправить Степку посмотреть, что там происходит. Его-то и перехватил Кольша. Вместе они пришли к женщинам, и Кольша все рассказал. Он рассказал ту страшную правду сразу, ничего не утаивая, потому как иначе поступить было нельзя. После того, что случилось, для власти они все теперь вне закона, они все стали мишенями в этой жестокой игре. Кольша понимал, что именно их обвинят в нападении и убийстве и доказать обратное невозможно. Их будут искать и преследовать, где бы они ни оказались, и с этим нужно как-то жить. Единственное, в лицо милиционеры знают только его. Поэтому и искать будут целенаправленно только его, остальные могут выйти из тайги и, скрывая свое недавнее прошлое, устроиться в мирской жизни. Уехать из этих мест и навсегда забыть то, что они пережили. Это Кольша несколько раз повторил, поскольку испуганные произошедшим, плакавшие от внезапно свалившегося на их голову горя женщины плохо понимали, что происходит. Наконец Евдокия вытерла слезы и успокоила грудью плакавшего малыша. Покормив ребенка, она спросила:
– Сколько их там в деревне?
– Приехало их шесть человек. Одного я завалил, одного, по-моему, Михеич успел кончить. Значит, четверо их осталось и они вооружены.
Евдокия некоторое время молчала, кутая заснувшего малыша, и все молчали, не решаясь что-либо произнести.
– Степка, на всякий случай встань у тропы, если они пойдут, упредишь нас, – сказал Кольша.
Степка с собаками, оставив ружье, ушел.
– Кольша, ты на войне был, там людей тоже убивали? – спросила Евдокия.
– Простых людей убивали наши враги – фашисты, а мы, спасая людей, убивали фашистов. Другого выбора не было.
– Эти, которые убили моего мужа, Петю, Михеича, тоже фашисты. Они убили наших, они и дальше будут убивать. Нельзя, чтобы они ушли живыми, – вдруг как-то тихо и спокойно сказала Евдокия.
– Да, ты права, у нас другого выхода нет, – подумав, согласился Кольша. – Если они выйдут отсюда, то вернутся с подмогой и перекроют все. Мы не сможем далеко уйти без еды, без одежды. Все осталось в деревне. Нужно туда возвращаться. Срочно, но не всем. Вернусь только я с Арчи и Степка. Он упредит, если я не справлюсь, тогда уходите. Просто уходите к людям и молчите. Вас они не видели. На этом все, ждите.
– Кольша, можно я с тобой? – спросила Варя.
– Нет, – не допуская возражений, ответил Кольша.
Через десять минут он со Степкой уже шел таежной еле заметной тропкой с Арчи на поводке и ружьем за спиной. Кольша шел коротким путем прямо к деревне. Он был уверен, что те, кто принес в этот раз смерть в его деревню, еще там, и теперь он сделает все, чтобы они там и остались.
А в это время помошник следователя Гнидко в пятый или десятый раз инструктировал милиционеров. В конечном итоге они уже сами не понимали, как оно все произошло на самом деле. Но в целом, по «их показаниям», картина складывалась таким образом: застигнутые их группой староверы, в частности убитые в ходе операции Фрол и Петр, признали, что именно они убили участкового Петрова в райцентре, мало того, они, вооруженные холодным оружием, неожиданно бросились на милиционеров и следователя во время допроса. Во время схватки следователь Силаев и милиционер Морозов погибли от полученных ран, трое нападавших были убиты, одному удалось скрыться. Причем именно он, Гнидко, метким выстрелом смог убить главаря этих бандитов, старосту. Теперь он возглавит группу преследования до полного уничтожения этих особо опасных преступников и их пособников, поднявших руку на представителей законной власти.
Когда Кольша и Степка подбирались к деревне, милиционеры уже обложили сеном дом Фрола, осталось только подпалить, а теперь копали могилу погибшим. Кого они собирались хоронить – своих или чужих, Кольша так и не понял. Все трупы валялись там, где их несколько часов назад застигла смерть. Милиционеры, втроем, по очереди, копали яму прямо во дворе дома Фрола. Помощник следователя выносил из погреба ледника припасы солонины, варенья. Все были заняты «делом» и вообще не смотрели по сторонам, чувствуя себя в полной безопасности. Кони, стреноженные, без седел, паслись на опушке за домом. Туда же было вынесено наиболее ценное имущество.
«Решили сжечь деревню, сволочи», – понял Кольша. Сердце его от волнения гулко и часто молотило в груди. Он вспомнил, как уже горела его деревня, как тогда умирали родные ему люди, как ходили среди пожарищ точно такие же люди в форме… Нет, в этот раз он этого не допустит! Умирать будут они, они недостойны жизни…
– Степа, подползи оттуда, со стороны забора, к леднику и жди, как только вон тот мужик спустится в погреб, закрой за ним дверь на запор и подопри поленом. А я этими займусь.
Степка кивнул и бесшумно уполз в сторону. Кольша зарядил двустволку и стал подбираться ближе к копавшим могилу милиционерам. Ему донесся их неспешный разговор.
– Да, наворотили с перепугу дел. Теперь как бы самим за решетку не загреметь, – сказал один из них.
– Не ссы, не загремим, если все расскажем, как начальник сказал, – напали на нас бородатые с топорами, вот и пришлось стрелять, – ответил сержант.
– А тот, что сбежал?
– А его тоже шлепнуть надо, вот закопаем жмуриков, на коней и в поиск. Куда он денется, ночи уже холодные, а он с бабами да детьми, где-то рядом. Ждут, как мы уйдем, чтобы вернуться да собраться в побег. Думают, мы тут что-то оставим… Всех закопать придется…
В патронах была крупная картечь, и их было только двое. Кольша понимал, что ему нужно обезвредить троих, поэтому было важно подойти как можно ближе и стрелять в упор, чтобы успеть сработать прикладом по врагу, не дав ему времени воспользоваться оружием. Для него это были уже просто враги, убийцы, фашисты, он вспомнил войну и вновь переживал гибель своих друзей… Наконец Кольша заметил, что Степка выполнил его просьбу. Он выбрал момент, когда двое склонились над спичкой, прикуривая, и короткой перебежкой преодолел расстояние, разделявшее его от врагов. Два выстрела почти дуплетом в упор положили двоих, третий, сержант, успел замахнуться на Кольшу лопатой, но сильный удар прикладом в лицо, проваливший хрустнувшие кости внутрь, опрокинул его прямо в выкопанную яму.
– Курить вредно для здоровья, – тихо сказал Кольша и, проверив пульс, убедился, что они мертвы.
Так быстро все произошло, что Кольша даже забыл о четвертом, закрытом в леднике помощнике следователя. Но тот тут же дал о себе знать. Вероятно, не понимая, что попал в капкан не случайно, он кричал и даже несколько раз выстрелил в массивную дверь погреба. Кольша забрал оружие у убитых и пошел к погребу, около которого уже сидел как ни в чем не бывало, на лавочке, довольный собой Степка.
– Степка, молодец, беги за нашими, пусть идут, я с этим разберусь сам.
Не хотел Кольша при Степке убивать, а оставить в живых этого человека он не мог. Тогда всем погибель, и в этом сомнений нет…
До Гнидко наконец дошло, что он заперт не случайно.
– Откройте, я все исправлю, я никого не убивал! – закричал он.
Кольша подошел к двери погреба, отбросил засов и подпиравшее дверь полено. Дверь не открывалась.
– Выходи! – крикнул Кольша, держа наготове один из милицейских револьверов.
Гнидко молчал, и дверь оставалась закрытой. Кольша подошел ближе и повторил:
– Выходи!
В ответ вновь тишина. Наконец дверь медленно открылась, и из проема с поднятыми руками вышел бледный, с бегающими от страха глазами человек.
– Где оружие? – спросил Кольша.
– Я там… уронил в темноте… не нашел…
– Иди вперед.
– Куда?
– К своим друзьям, – ответил Кольша, показав на трупы милиционеров.
– Вы убьете меня? – спросил деревянным голосом Гнидко.
– Да, – ответил Кольша и выстрелил ему в затылок.
Два дня ушло на погребение Фрола и Петра, могилы пришлось рыть в тайге за деревней и тщательно маскировать. Потом вывозили на лошадях на дальнее болото и топили трупы тех, кто принес им это горе. В деревне убрали все следы пребывания даже лошадей, чьи подковы оставили много следов у ручья. Затем загрузили на них все, что можно было вывезти, и Кольша повел людей на север, к реке Дубчес, где жили люди его веры. Туда перебрались после войны и те, кто уцелел после погрома в их деревне. Жили, пока еще не тронутые советской властью. Слишком тяжелые и недоступные были там места. Другого выхода для себя Кольша не видел. С ним пошли Степка, Варвара и Елена. Евдокия с ребенком решила вернуться к родителям на реку Тасей. Это было правильно, такую дорогу осенью ребенок бы не перенес, да и взрослый не каждый. Но они выжили и дошли…
Поисковый отряд управления НКВД, прибывший в их деревню по первому снегу, обнаружил брошенный дом и два начатых сруба. Никаких следов пребывания людей и пропавшей следственной группы обнаружено не было. Старший группы, лейтенант НКВД Ефремов, предположил, что староверы, вероятно, давно покинули деревню, и следственная группа могла продолжить их поиск, пойдя по их следу. Но где ее теперь искать, следов под снежным покровом обнаружить невозможно. Было принято решение вернуться, поскольку возможности оперативного поиска на данном этапе были исчерпаны полностью. Оставалось только ждать весны. Почти месяц поисков в доступных смежных районах тоже ничего не дал. Так они и остались пропавшими без вести. Поглотила тайга их тела бесследно, как и память о них.

Кольша. Черное золото

Долго, очень долго лежало золото в тайнике на скале, высоко стоящей над Енисеем, там, где и оставил его Кольша, возвращаясь из забайкальской тайги. Что ему будет, время не страшно для этого металла. Кольша помнил о нем, но вернуться в те места в первые несколько лет после ухода из брошенной родной деревни возможности не было никакой. Несколько золотых монет Кольша хранил на черный день, но так и не воспользовался ими. Помнил совет той женщины, что продала ему когда-то плоскодонку в деревушке на Енисее. Время шло в работах и заботах, не до золота было припрятанного. Варвара один за другим рожала сыновей, жили тайгой и огородом, все шло своим чередом вдали от мирских сел и городов, от событий, происходящих в том мире, который они, в последний момент спасая свои жизни, покинули.
Кроме помогшего им в тяжелые дни Григория Ильича Симношвили, они ни с кем связи не поддерживали. Просто не с кем было общаться, не осталось на земле ни родственников, ни друзей у Кольши, кроме тех, кто рядом был. В староверское село, куда они перебрались с монашеского скита, они поселились, назвавшись другой фамилией, и, когда через шесть лет туда приехали представители власти, их, как и многих, просто переписали поголовно, а потом выдали паспорта. Они только тогда и узнали, что недавно умер Сталин и по стране прокатилась волна амнистий. Попали под амнистию и многие староверы, содержавшиеся в лагерях. Они были реабилитированы. Выжившие возвращались в родные места, восстанавливали брошенные деревни, власть им не препятствовала, закрывая на многое глаза. Даже партийные вожаки местного разлива прятали глаза, понимая, что зря этим добрым и трудолюбивым людям жизнь ломали.
Кольша не хотел теперь возвращаться в свою деревню, на новом месте уже и обстроился, и тайгу узнал. Степан вырос, Елена замуж вышла, все родными за эти годы стали, все рядом. Вместе оно легче жить и веселей. Иногда Кольша, охотничая осенью, выходил на ручьи и чувствовал сияние золотоносных жил, видно, передал ему эту удивительную способность тот погибший у него на руках старатель. Он не пользовался этим даром. Не было в том надобности до поры, но однажды необходимость в том возникла. Не для себя, для других.
По весне пятьдесят шестого года в деревню приехало много народу, в основном освободившиеся из лагерей мужики. Община принимала своих, помогали чем могли, но запасов было мало, а люди прибывали и прибывали. Местная власть хоть и давала во многом поблажку, но лес на строительство перестал быть бесплатным, за все надо было платить, а как добыть деньги в тайге. Тут и пришла мысль давняя в голову Кольше. Предложил он нескольким толковым мужикам артельно золотодобычей заняться. Двое сразу согласились, они в Дальстрое, на Колыме, в лагере золото мыли, знали уже это дело. Еще четверых взяли в обучение, а ручеек не так далеко от деревни золотоносный Кольша давно приметил. Туда и привел людей. Неделю готовились к замыву, соорудили запруду, приспособили железную бочку под бутару, попробовали и, увидев золотой шлих, уже не останавливались почти два месяца. Шли узко, только по жиле, которую показывал Кольша. Мывшие золото на Колыме качали головой от удивления.
– Цены б тебе там не было, Николай, – говорили. – Там от нормы жизнь зависела, а норму дать не каждый раз удавалось. Из забоя после двенадцати часов каторжного труда не выпускали, пока нормы нет. Падали люди от усталости, а содержание низкое, кубы ворочали ради десятка грамм. Жаль, не было там такого, как ты, сколь мужиков бы уцелело. Как ты это чуешь?
– Сам не знаю, – улыбался Николай. – Просто вижу, куда жилка ведет, и все.
Мыли золото, пока ручей льдом не перехватило. Николай единогласно старшим был избран, он и хранил золото намытое, и учет вел. В основном песок золотой, но попадали и самородки. Взвесили, посчитали, почти пять килограммов. Разделили поровну, хотя мужики готовы были Николаю долю прибавить. Отказался он наотрез. Намыть намыли, но как это золото в деньги обернуть? Знал Николай про скупку, что в райцентре была, магазин, где за золото можно было продукты и вещи разные, нужные в хозяйстве, купить. Туда когда-то он, через Симношвили, самородки от старателей погибших отправил. Капканами и оружием добрым да припасами обзавелся. Но давно это было, и с Симношвили связи пару лет уж нет. Может, уехал грузин на родину свою после смерти вождя народов? Решили золото пока припрятать, а Николай взялся съездить аж в Красноярск, разузнать, как выгоднее золотом распорядиться, чтобы деньги за него получить или лес на строительство. Так и сделал.
В конце ноября, по окрепшему уже льду реки, уехал он со Степаном на розвальнях из села, оставив Варвару с тремя сынами в просторном теплом доме. Поцеловала его жена, как всегда, страстно и нежно. Шепнула на ухо тайные и теплые слова, и уехал он со спокойной душой и любовью в сердце. Через неделю уже был он в краевом центре на огромном рынке, что на Покровской горе раскинулся. Торговали здесь всем, что представить себе можно было. От солдатских шинелей, пробитых осколками снарядов, до ковров персидских, украшавших раньше, наверное, купеческие дома местных богатеев. Богатеев не стало, а дома их остались, реквизированные в пользу трудового народа. Растащил после революции трудовой народ из домов барахло, и вот теперь нет-нет да и всплывали на рынке то часы золотые именные, то статуэтки фарфоровые тонкой работы, а то и червонцы золотые царской чеканки. Из-под полы, конечно, но и оружие боевое можно было на этом рынке купить. Надо было знать, к кому обратиться, а Николай не знал. Побродив по торговым рядам, он вернулся к лошадям, где, зарывшись в медвежьи шкуры, спал Степан, ожидая его. Растолкав парня, Николай решил перекусить и, постелив полотенце, выложил на него хлеб, лук, кусок солонины. Не успели они приступить к пище, как к ним подошла седая цыганка. Ей было много лет, судя по лицу, сплошь покрытому морщинами, но черные глаза ее ярко и молодо блестели, как и золотые зубы, которыми был полон рот. Она остановилась напротив и спросила:
– Не угостите старую женщину, давно не пробовала столь вкусного мяса.
Николай улыбнулся:
– Я бы не сказал, что эта солонина так вкусна, как вы о ней думаете. Но вы можете убедиться в этом, пожалуйста, угощайтесь.
Он предложил цыганке присесть к ним в сани, и она это сделала, легко перенеся свое тело в розвальни, укрытые медвежьими шкурами.
– Как тепло и удобно у вас, – сказала цыганка, принимая из рук Николая кусок мяса и хлеба.
Николай прошептал молитву, и они приступили к еде. Цыганка тоже кушала, с любопытством наблюдая, как едят бородатые молодые мужики. Они, ловко орудуя острыми ножами, резали мясо на небольшие кусочки и отправляли их в рот, тщательно пережевывая, глотали, заедали брусникой, отправляя ее следом пригоршнями.
– Вкусно вы едите, – сказала цыганка с улыбкой. – Давно не видела, как вот так вкусно едят, благодарю, что угостили.
Николай подкладывал ей, и она, принимая, благодарно улыбалась ему.
Когда все были сыты, цыганка еще раз поблагодарила и вдруг спросила:
– Так по какому делу вы приехали, ни разу здесь вас не видела. Говорите, я могу помочь.
Николай внимательно взглянул в глаза этой старой женщины. Она молча, не мигая выдержала его прямой взгляд.
– Не опасайся, говори, в чем трудности у вас, я правда помогу, я всех и все здесь знаю, и меня знают. Понравились вы мне, добрые вы люди, вижу, старой веры держитесь. Помогу, говорите.
Ее слова и открытый взгляд убедили Николая, что она говорит правду.
– Намыли мы в тайге песка золотого, а нам деньги нужны, лес купить для домов, строиться надо, скотом в хозяйстве обзаводиться. Не знаем, куда обратиться. Можешь помочь в этом?
Цыганка на мгновение закрыла глаза, задумавшись.
– И сколько у вас золотого песка?
– Почти пять килограмм, – ответил Николай.
– Что, с собой? – как-то с опаской спросила цыганка.
– Нет, не с собой, но если договоримся, через три дня привезем. Так что, поможешь?
– Помогу, – ответила женщина и, не вставая с саней, на секунду подняла руку.
Откуда ни возьмись, к саням сразу подошел молодой цыган, одетый по-городскому. Он что-то тихо спросил по-цыгански и, услышав ответ, слегка поклонившись, быстро ушел, затерявшись в толпе.
Цыганка повернулась к Николаю и, глядя ему в глаза, улыбнувшись, сказала:
– Все у тебя заберем, и по хорошей цене, не думай, не обманем. Подождать придется, пока нужного человека разыщут, а пока дай мне свою руку, посмотреть хочу все же, что за судьба у тебя.
Николай протянул ей руку. Она взяла ее и, раскрыв, вгляделась в линии, четко и ровно пересекавшие его ладонь. Несколько минут она молча рассматривала и так, и эдак, сгибая его пальцы, потом отложила его руку, закрыла глаза и некоторое время молчала.
– Да, сынок, – вдруг как-то ласково сказала она. – Давно я такого не видела. Молодой ты еще совсем, а свет белый, вижу, сполна посмотрел. И кровь, и слезы сердце твое помнит. Убивал ты, но безгрешен перед Богом, чиста твоя душа, но тяжесть на ней есть. Что-то тяготит твою жизнь, беды привлекая. Не могу понять что, но какая-то темная сила с тобой неразлучна. От нее все напасти. Подумай, что бы это могло быть?
Степан в это время решил прогуляться, размять ноги, и Николай с цыгакой был наедине.
Он, услышав сказанное, задумался. Но, не найдя ответа, признался:
– Не знаю, стараюсь жить честно, а бед действительно на мою голову немало выпало.
– Жить долго будешь в любви и согласии, детей будет много и внуков увидишь своих. Доволен будешь жизнью своей, здоровым и умрешь, без тягостей и мук смертных, – продолжила цыганка, поглядывая в задумчивые глаза Николая.
Когда она замолчала, Николай спросил:
– Послушайте, а вот такое золото можно будет тоже вам продать? – и, вытащив из кармана, развернул небольшой кисет и вынул из него четыре царских червонца.
Он протянул их цыганке. Тут произошло неожиданное. Цыганка как-то сразу сжалась и быстро отодвинулась от Николая. Он, от неожиданности, быстро закрыл ладонь, на которой тускло поблескивали золотые монеты.
– Что случилось? – спросил Николай тяжело задышавшую вдруг женщину.
– Это черное золото, – прошептала она в ответ. – Откуда оно у тебя? Это и есть та темная сила, что приносит горе в твою жизнь, избавься от нее немедленно.
– Как избавься? – опешил от неожиданности Николай.
– Брось, брось в воду и перекрестись, завтра приходи сюда утром, я обещание сдержу, а сейчас уезжай, избавься от черного золота, там внизу речка Кача, там проруби есть, брось туда, в воду, и перекрестись, иначе беда будет с тобой рядом всегда, – с этими словами она быстро встала с розвальней и ушла, исчезнув в толпе.
Николай сидел в санях, вероятно, с таким ошеломленным видом, что появившийся Степан спросил:
– Что, однако облапошила тебя, Кольша, цыганка?
Николай удивленно посмотрел на него и ответил:
– Нет, похоже, спасла она меня и вообще всех нас от беды. Садись, поехали в ту вон сторону, до речки, коней напоить надо, там проруби есть.
– Так вон, Николай, колодец… – начал было Степан.
– Поехали, говорю, к реке, быстро.
И они тронулись, покидая базарную площадь. Ровно через минуту именно в этом месте остановилось три грузовика с милицией. Облавы проводились на Покровке не часто, но периодически и, как всегда, не все успевали спрятать то, что продавать было нельзя, так что милиция всегда была с результатом. Командовал облавой майор, именно тот офицер, который, еще будучи капитаном, остановил когда-то на Енисейском тракте Кольшу и Алексея Алексеевича. Потому и остался он до сих пор вечным майором, поскольку упустил тогда Кольшу, не задержав и не допросив его. В погибшем от сердечного приступа старшине НКВД Ширшове родственники своего отца и мужа не признали, зато по отпечаткам пальцев была установлена личность покойного. Беглый заключенный Алексей Алексеевич Духов, с документами старшины Ширшова Ивана Самойловича, умерший при задержании, так и остался таинственным фактом в уголовной статистике края. Как и при каких обстоятельствах он завладел документами старшины, накануне отправленного в командировку и пропавшего без вести, так никто и не узнал. Из системы исполнения наказаний, где служил старшина Ширшов, вразумительного ответа тоже не пришло. Следователь, пытавшийся разобраться в этом деле, не напрасно посчитал, что второй человек, который был рядом, был явно причастен к делам погибшего, и то, что он немедленно скрылся и не был задержан, испортило надолго репутацию капитана НКВД, руководившего засадой. С трудом получив майора, этот офицер хорошо помнил лицо того молодого белобрысого парня, в самом расцвете перечеркнувшего его карьеру. Попадись ему сейчас на глаза Николай, он наверняка вспомнил бы его, чем могло бы это закончиться, неизвестно. Но не случилось, помогла цыганка, хотя Николай об этом и не узнал никогда.
На следующий день они приехали на рынок утром и сразу встретились с Вадомой, так звали старую цыганку. Она взглядом спросила Николая, избавился ли он от черного золота. Николай кивнул, и тогда она приблизилась к нему. Николай действительно, незаметно для Степана, бросил монеты в полынью на реке и перекрестился.
Через несколько дней они привезли золотой песок и получили за него большую сумму денег. Цыганка не обманула, и цена была хорошей, и деньги настоящие. Договорились на следующий год, что привезут золото, намытое за лето. Николай все хотел спросить Вадому, почему она назвала золотые червонцы черным золотом, и спросил, когда сделка была уже совершена, перед самым их отъездом.
– Ты можешь мне верить или не верить, но все в этом мире пропитано энергиями добра или зла. И подобное притягивает подобное. Особенно это относится к драгоценностям – золоту, бриллиантам в изделиях, уже коснувшихся рук человеческих. Вернее, судеб этих людей. Они хранят их энергию бесконечно долго, навсегда впитав в себя мысли и желания этих людей. Золото становится черным, если оно напитано энергиями смерти, и не просто смерти, а ужаса, сопровождавшего эту смерть человека или многих людей. То, что ты мне показал вчера, было черным золотом, напитанным страхом и отчаянием десятков, а может быть, и тысяч умерших в ужасе и муках людей. Эта энергия будет жить в этом вечном металле всегда, притягивая к себе беды и страдания, если не бросить его в воду. Только вода лечит золото, она его исцеляет, как и все на земле, но для этого требуется очень много времени. Пройдет сто, а может, и двести лет, и эти монеты очистятся от этой страшной энергии, и только тогда они могут принести человеку пользу. Поэтому забудь то место, куда бросил монеты, они в этой жизни тебе не пригодятся. Поверь старой цыганке, я добра к тебе, потому что ты, Николай, живешь не для себя. Ты живешь для других людей. Ради их счастья. И так ты будешь жить до конца своей жизни. Я все вижу, не прячь глаза, ты хороший человек, и я рада тебе помочь.
– Спасибо тебе, Вадома, ты наверняка права, с тех пор, как я нашел эти монеты, и начались беды в моей судьбе. Я исправлю это, я отправлю все это черное золото в воду, пусть оно очистится и, хоть через века, все же принесет кому-то пользу.
Тепло простившись с цыганкой, Николай со Степаном поехали в обратный путь. Енисей уже встал, дорога была по-настоящему зимней и легкой. Кони быстро несли их по ледяной груди реки, ровной и гладкой, изредка приходилось преодолевать торосистые места, прорубаясь и торя, тем самым, дорогу для себя и других, это радовало безмерно Николая. Ему нравилось быть первопроходцем. Хорошо зная русло Енисея, он прокладывал зимник с учетом изгибов реки и деревень на ее берегах. Утром третьего дня пути они должны были свернуть по руслу одного из притоков к своему селу, но Николай направил коней дальше.
– Куда мы? – спросил Степан.
– Дойдем до нашего ручья, дело одно надо сделать, – ответил Николай.
– Хорошо.
Когда к вечеру они приехали к приметной бухте у камня, Николай задал коням овса, вытащил из саней пешню и метрах в тридцати от берега начал колоть лед, прорубая полынью. Степан, не понимая, понаблюдал за ним, а затем подошел и, не спрашивая зачем, поинтересовался:
– Большую дыру надо пробить?
– Нет, чтоб кулак мог пролезть, – ответил Николай, отдав пешню Степану.
– Лед не толстый ишо, быстро пробью.
– Бей, я сейчас, – сказал Николай, уходя к берегу.
Через полчаса лед был пробит, и голубая вода Енисея, выступив, притопила чуток это место. Пришел и Николай с брезентовым вещмешком, наполненным чем-то тяжелым, в руках.
– Что это? – спросил Степан.
– Горе людское, – ответил Николай и стал горстями сыпать в продолбленную лунку золотые монеты царской чеканки.
В вечернем свете они матово поблескивали, скрываясь в подледной толще чистой воды, уносимые течением. Степан завороженно, молча смотрел, как Николай горсть за горстью топил огромное богатство. Он не слышал рассказа старой цыганки и не понимал, почему и зачем Николай это делает. Не выдержав, спросил:
– Коль, зачем ты это, вот так? Это ж золото!
– Золото золоту рознь, Степка. То, что мы добыли своими руками, – это настоящее золото, чистое. А то, что мне досталось через кровь людскую и страдания нечеловеческие, то грязное золото, черное, оно нам с тобой не потребно. Пусть полежит на дне батюшки-Енисея, глядишь, очистится с годами от скверны, а там, может, кому и сослужит добрым делом.
– Так кто ж его теперь здесь найдет?
– Надо будет, найдет, а не найдет, целее будет, – с каким-то облегчением улыбнулся Николай, выбрасывая в лунку последнюю монету из мешка. – Вот так вот.
Николай перекрестился, и Степка тоже положил на себя крест.
– Все, забудь, Степа, это место раз и навсегда, поехали, дотемна еще успеем до зимовья Устиновского добраться.
Степан огляделся по сторонам. Чтобы забыть, а может, запомнить это место на могучей реке, кто его знает, и пошел к лошадям.
Этой ночью они спали в зимовье, хорошо протопленном гостеприимным хозяином Устином Никошиным. Он был рад гостям, пока ледостав был, считай, полмесяца никто проехать ни к нему, ни мимо не мог. А тут гости, да еще какие, одной веры, это ж радость великая. За полночь улеглись спать, наговорившись вдоволь с хозяином. Было о чем им поговорить, Устин в вере силен был и новости, что в мире творились, знал. Степка-то раньше лег, все у него в глазах эти золотые монеты, тонущие в воде, мерещились. «Надоть было переплавить их, и все», – думал он, не понимая.
Так и уснул, а проснулся, голова трещит и в ушах гул.
«Что это со мной?» – подумал он, умылся холодной водой, и только тогда посветлело и затихло в его голове. Забыл он про это золото, и место забыл, где оно присыпало каменистое дно великого Енисея.

Евграф Семенович. 1948 год. Ленинград

Этим утром Евграф Семенович проснулся рано, а солнце, наверное, вообще не заходило в разгар белых ночей. Он, как всегда, решил прогуляться, умылся, не спеша оделся и вышел из парадной. Тишина, редкое явление в центре Ленинграда, висела утренним туманом. Было прохладно, но не зябко, и Евграф Семенович пошел своим обычным маршрутом. Он вышел из двора и повернул в сторону Конюшенной. Он шел медленно и увидел, как к одному из подъездов в его переулке подъехало два черных автомобиля. Из них быстро вышли четверо в штатском, двое вошли в подъезд, двое остались у дверей. Евграф Семенович остановился у доски объявлений и стал читать все, что там было. Кто-то искал родственников, кто-то хотел продать старинный шкаф. Евграф Семенович краем глаза следил за подъездом.
«Неужели опять, как в тридцать седьмом?!» – думал он. И не ошибся. Через несколько минут из подъезда вывели с заломанными за спину руками какого-то военного. Евграф Семенович не разглядел ни лица, ни погон, ни блеснувших серебром орденов на кителе, он вообще отвернулся сразу и медленно побрел обратно домой. Эта прогулка для него закончилась.
«Ничего не меняется!» – с ужасом думал он. Опять стали брать людей по ночам, опять страх и ужас поселятся в этих старых кварталах. Неужели так будет продолжаться и дальше, несмотря на победу, на пролитую людьми кровь…
Евграф Семенович разделся и лег в постель.
Надо уснуть и забыть то, что он только что видел. Забыть, и все. Просто забыть. Но забыть не получалось, он забылся в каком-то тяжелом сне и проснулся от мальчишеских криков во дворе. Какой-то мальчишка звал на улицу своего друга Ваську.
– Васька, выходи! Васька, выходи! – орал он во дворе, пока из какого-то окна женщина не плеснула в него водой из кувшина.
– Чего орешь как оглашенный! Пошел отсель… – И дальше последовали такие слова, каких Евграф Семенович не слышал даже в молодости, будучи грузчиком в порту.
Пацан, на секунду обомлев от услышанного, приспустив штаны, показал женщине заднее место и рванул из двора, сопровождаемый дикой бранью оскорбленной и униженной горожанки.
Да, подумал старик, а до войны в этом дворе он вообще никогда грубого слова не слышал. Коренные питерцы исчезли, сгинули навсегда, кто-то в тридцатые по ночам, кто-то в блокаду на Пискаревском, а квартиры заселили вот такими переселенцами с окраин области, и с ними придется жить? Он тяжело вздохнул и пошел на кухню. Он полмесяца не брал в руки перо. Не было желания и был страх, страх узнать еще что-то, что окончательно разрушит всю его жизнь. Он боялся узнать будущее России, понимая, что бессилен изменить его, он боялся увидеть этот город изуродованным и растленным. А все, что он узнал до того, вело именно к такому концу, как для этого города, так и для всей его родины. А с другой стороны, в глазах стояли те люди в штатском, скрутившие руки военному из соседнего дома. У него было плохое настроение. Но, несмотря на это, он понимал, сегодня не сможет не взяться за перо, какая-то неведомая сила влекла его к этим чистым листам тетради…
Евграф Семенович поставил чайник и, не дождавшись, пока он закипит, сел к столу.
«Константин и Ольга присутствовали на заседании Высшего наблюдательного совета Хранителей заочно. Заседание было экстренным. Информация объявлена секретной.
Как только в эфире председательствующий объявил об открытии заседания, на огромном панно высветились все его участники, их было более тысячи человек. Седой профессор Академии естественных наук, поприветствовав всех присутствующих, начал доклад:
– Буду краток, друзья. На поверхности Земли, как мы и прогнозировали, наступает медленное потепление. Ее результатом уже в ближайшее десятилетие будет подъем уровня Мирового океана, что, соответственно, сократит территорию суши на Земле на одну пятнадцатую часть, аналогично сокращение суши произойдет и у нас. Мы связаны с поверхностью планеты водами единого Мирового океана. Мы к этому полностью готовы. Земляне на поверхности планеты об этом даже не задумываются. По крайней мере, информации о подготовке к эвакуации и переселении людей из затопляемых территорий у нас нет. Страны и их правители этим не занимаются, они заняты другим, по их мнению, более важным. Мы не вправе вмешиваться в дела поверхностной цивилизации, и в данном случае вмешиваться не будем. Однако последние исследования образцов льда, доставленных из Гренландии и Антарктиды, вызывают серьезную тревогу. Речь идет о том, что в процессе таяния ледников на этих континентах освобождаются и получают возможность размножаться ранее законсервированные холодом в толщах льда древние вирусы. Эти вирусы не имеют естественных врагов, против них нет вакцин, их нейтрализующих, но самое плохое, друзья, что среди них обнаружены смертельно опасные вирусы для всех теплокровных живых существ на земле. Они крайне опасны, и их распространение на поверхности Земли через воды Мирового океана приведет к их проникновению и к нам. Мы вынуждены были уничтожить даже болиды, доставившие образцы льда в наши лаборатории. Работы по получению ряда вакцин ведутся в самом эктремальном режиме. По нашим прогнозам, это потребует не менее двух-трех лет. Боюсь, что для поверхностной цивилизации в ближайшие десять – пятнадцать лет наступят тяжелые времена. Атака древних вирусов будет для них внезапной и неотразимой, если мы не предупредим об этом наших братьев на поверхности. Имеем ли мы право это сделать? Это основной вопрос нашего заседания. Прошу высказаться.
Один из старейшин взял слово:
– Когда были произведены первые испытательные ядерные взрывы, мы, соблюдая закон, не вмешались, позволили людям поверхности развивать эти технологии, полагаясь на их разум и ответственность. Содействовали соблюдению баланса вооруженных сил. Сейчас ядерная угроза на поверхности Земли такова, что остановить ее без мощного силового вмешательства мы уже не в состоянии. Теперь мы уповаем на то, что люди на поверхности все же разумны и не желают самоуничтожения. Но угроза радиоактивного поражения всей планеты уже реально существует, и нам приходится прилагать колоссальные усилия для предотвращения мировой ядерной катастрофы. То, с чем мы столкнулись теперь, не менее опасно по последствиям, но более опасно по развитию. С древними вирусами, вырывающимися на свободу, невозможно договориться, против них нет оружия даже у нас. Планета под угрозой реального вымирания, причем внутренняя цивилизация защищена лишь условно. Достаточно одного проникновения опасного вируса с поверхности, и здесь у нас будет такая же беда. Считаю, что угроза планетарного масштаба должна решаться всеми людьми планеты Земля совместно. Первый удар примет цивилизация на поверхности планеты, значит, надо им всемерно помочь. Я за вмешательство и контакт с людьми на поверхности планеты.
Основной аргумент против помощи заключался в том, что на поверхности Земли между странами и народами практически постоянно происходили локальные конфликты и войны. Не было и не могло быть единого авторитетного органа, которому бы подчинялись все. То, что было когда-то создано, к примеру Организация Объединенных Наций, утратило свое значение. Международные нормы права нарушались по воле правящих финансово-экономических элит, вышедших за пределы своих государств. Именно они диктовали свои условия и фактически правили миром, любой ценой и средствами, создавая максимально выгодные для себя условия. Пока нет такого единого, обладающего международной властью центра, всякий контакт и помощь могут быть не только мало эффективны, но даже опасны, как для стран поверхностной земли, так и для цивилизации земли внутренней.
Заседание шло двое суток с небольшими перерывами на отдых. Сотни докладов, мнений, десятки заключений специалистов были тщательно проанализированы. Наконец было принято решение о стратегическом сотрудничестве с поверхностной цивилизацией, состоящем из двух этапов. Первый этап не предусматривал прямой контакт, а всего лишь ряд мер, которые способствовали бы единению стран поверхностной цивилизации в борьбе с общей угрозой. В случае успеха первого этапа, создания на поверхности планеты единого координационного центра по борьбе с опасными вирусами, будет реализован и второй этап, предусматривающий прямой контакт и передачу готовых вакцин и технологий их производства. Реализацию этого решения, естественно, должны были свершить Хранители».
Евграф Семенович остановился. Вот теперь его желание резко изменилось, ему захотелось узнать, что же произойдет на планете в случае реализации этой принятой внутренними землянами программы. И вообще, уцелеет ли земная цивилизация или, не найдя согласия, падет под атакой древних вирусов, освободив, таким образом, пространство для других экпериментов Создателя. Евграф Семенович задумался. Вот сидят сейчас в пивной мужики, попивают пивко с воблой, моют косточки своим женам или начальству и даже на секунду не задумываются о том, что мир может в одночасье рухнуть. В любую минуту. Старик закрыл тетрадь. Чего стоят все наши желания, наши мечты и планы? В чьих руках наша судьба? В наших или нет? Хотелось бы думать, что в наших. А как оно на самом деле? Тот офицер, которого сегодня ночью забрали, наверняка геройски сражался за родину, что теперь с ним? Еще вчера наверняка он строил какие-то свои планы, где они теперь, его мечты? Евграф Семенович хорошо помнил тридцать седьмой год и тех людей, которых в том году забирали навсегда, по ночам, вот такие же черные машины. Его миновала эта участь, наверное, потому, что он был уже тогда стар и ни о чем, ни с кем не разговаривал. У него не осталось родных людей, все ушли, покинув этот мир и его. Сколько ему уже? Ох много, однако что-то держит его здесь, хотя порой ему уже хочется уйти. И ушел бы, еще недавно, в блокаду, это было так просто – лечь спать в холодной комнате и не проснуться. Но нет, эта книга, которую он писал, держала его, наполняя смыслом его жизнь.
Громкий стук в дверь оборвал его размышления. «Кто бы это?» – подумал старик и направился к входной двери. Двое крепко сложенных мужчин в штатском сразу вошли, оттеснив Евграфа Семеновича внутрь квартиры.
– Этот? – спросил тот, что выглядел постарше.
– Этот, – ответил второй.
Первый, получив ответ, кивнул. Евграф Семенович не успел ничего спросить и вообще что-либо понять, так как в следующую секунду его сердце было пробито несколькими пулями из пистолета. Выстрелы не побеспокоили соседей, пистолет был с глушителем. Двое прошли сначала в комнату, вывернули на пол ящики с бельем из единственного уцелевшего платяного шкафа, затем на кухню.
– Смотри, он что-то тут писал в тетрадях, писатель, твою мать…
– Ты прихвати эти тетрадки, пусть спецы посмотрят.
– Есть, товарищ капитан, – ответил тот, который стрелял, и сложил тетради в брезентовый мешок.
На следующее утро наряд милиции Центрального района выехал по анонимному звонку и обнаружил по указанному адресу труп убитого Евграфа Семеновича. Судя по всему, убийство было совершено с целью ограбления. Никаких следов преступления, кроме пуль в теле покойного, обнаружено не было. Следователь, принявший дело к производству, тяжко вздохнув, положил папку в сейф – еще один висяк!

Послесловие

Несколько лет странствий по сибирской глубинке породили во мне необъяснимое чувство спокойствия за будущее моей Родины, за будущее России. Да, не простой, а очень сложный путь у этой страны, но все то, с чем сталкивается российский народ, накапливает в нем заряд какой-то нерушимой энергии, которая очищает его от грязи и крови прошлого. Мы любим дважды наступать на «грабли», не получается запомнить с первого раза, но приходит время, и мы спокойно преодолеваем препятствие и идем дальше. Так и будет. Сейчас мы живем в непростое время, когда память о страшном прошлом еще жива, потому как живы ее носители. По всей российской земле, а здесь, в Сибири, особенно, нас окружают потомки тех, кто сидел, и потомки тех, кто их охранял. Казалось бы, все уже быльем поросло и забыто. Отнюдь нет. Не забыто, и самое тяжелое – не прощено. Где-то в глубине души, мы, потомки сидельцев, помним те страдания и ту несправедливость, постигшую наших дедов и отцов. Пытаемся разобраться в событиях тех далеких лет и выяснить, почему все было так жестоко? Когда-то, еще в юности, мой отец, прошедший ад сталинских лагерей, сказал мне: «Мужчина должен так жить свою жизнь, чтобы мог достойно умереть».
Тогда я не понял того, что он хотел мне сказать, но запомнил его слова. Только сейчас до меня дошел смысл сказанного. Уйти из этой жизни достойно – это, оказывается, не просто, это надо заслужить всей своей жизнью или хотя бы одним, но очень весомым, в морально-этическом плане, поступком. Не устану повторять о том, что мы должны знать историю своей страны такой, какой она была, а не такой, какой ее рисуют власть предержащие. История – это сплав судеб людей в определенный отрезок времени. Именно поступки определяют ход истории. Действие или бездействие каждого человека в определенный отрезок исторического времени одинаково важно. В тяжелые времена войны и репрессий особенно, она была наполнена на первый взгляд простыми, обыденными событиями, на самом деле – подвигами людей, о которых мало что известно нынешнему поколению. Эти высоконравственные поступки не должны быть забыты, как, к примеру, описанный в книге, духовно-нравственный подвиг чеченцев и ингушей, не бросивших на этапе тело своего священника и замерзших у ворот лагеря в поселке Тугач Красноярского края. Их имена не удалось установить, но их подвиг заслуживает вечной памяти народа, как пример самоотверженности во имя сохранения чести.
Сейчас, окруженные комфортом современного мира, цепляясь за его «блага», люди пытаются всеми средствами продлить свою жизнь. Понятия совести и чести постепенно утрачивают свою ценность и значимость, уступая непомерной алчности и распущенности. Жизнь становится удовольствием для тела, в котором мается загнанная в угол душа. Но так не везде, это болезнь столиц и очень состоятельных людей, которых, слава богу, в России мало. Остальная, работающая, оглушенная и ослепленная средствами массовой информации, Россия в заботах и трудностях каждого дня зреет и накапливает энергию возрождения, которая в нужный момент позволит остановить нравственное падение общества. Не просто остановить, а сбросить все наносное, поверхностное, тянущее страну к развалу и моральному падению. Взрастить новое, высокодуховное общество людей, устремленных к знаниям и личностным достижениям, отношениям дружбы и любви. Благо потенциал духовного наследия и природных богатств нашей Родины неисчерпаем, осталось главное – выбрать верный путь развития.

В. Прасолов 

15 сентября 2020 г.